Сначала Люда не позировала целиком, а лишь для каких-то деталей заказанного скульптору памятника, затем понадобилось и полная нагота (в трико в те времена не позировали, да и не так легко было достать такое трико).
Скульптор показался очень участливым человеком, они быстро подружились, и Люда, отвыкшая от дружеского участия, потянулась к этому сильному человеку. Она привыкла и к скульптору, и к работе, во время которой могла сидеть и думать, осмысливая свою запутанную и тёмную жизнь, чтобы предупредить новые ошибки своей увлекающейся и вспыхивающей натуры.
Ряды старых деревьев на набережной уже одевались в прозрачную светлую листву, и в открытую фрамугу тянуло запахом поздней весны. Как-то, позируя, она рассказала ему о своём падении, и возмущённый скульптор обещал ей помочь найти постоянную работу, а следовательно, и возможность снять комнату и уйти от мужа.
Он подошёл к ней, вытер слёзы, нежно обнял, гладя по спине, поцеловал в шею. Люда доверчиво потянулась к нему, положив голову на его плечо, и через несколько секунд уже извивалась в железных руках, пытаясь освободиться. Нагая, она ничего не смогла сделать против конской силы скульптора и неожиданности.
Потом она с отчаянием покорилась неизбежности, как она считала — ничего иного с мужчиной у неё теперь быть не может. Он подолгу мучил её своим огромным членом, забыв о своей работе, будто и в самом деле был захвачен любовью к ней.
Так прошли апрель и май, вернулся муж, и почти одновременно появился Леонид. Скульптор как-то отстранился, и тогда Люда потребовала исполнения обещания. Он пообещал обо всём поговорить на прогулке в Петергофе, куда они нередко ездили. Там вдруг встретились муж и Леонид. Люда укрылась от них в боковой аллее. Скульптор не последовал за ней, и она потеряла его. Решив немедленно возвращаться в Ленинград, она попыталась поискать его, устала и села на скамью около открытого кафе со столиками и тут услышала могучий голос скульптора, раскаты его добродушного хохота.
Она выглянула из-за кустов и, не веря глазам, увидела его сидящим с другой стороны навеса кафе, за столиком, вместе с её мужем и Леонидом. Заподозрив какой-то обман, Люда обошла по боковой тропинке под прикрытием кустов и села на другую скамейку поблизости от беседовавшей троицы. Подслушанный разговор врезался в её память, как выжженный калёным железом.
— Видишь, я тебе говорил, что выйдет! — сказал муж Люды. — Почему я и послал её к тебе. Лучше ты, а то другой ещё бы и увёл... Я не хочу её терять, слишком хорошо е...я, хотя и иногда устаёшь от неё, уж чересчур. Кстати, как сейчас у тебя с ней? Ведь бедняге приходится угождать трём: мне, тебе, Леониду.
— Очень хорошо! — загрохотал скульптор. — У неё всё так хорошо получается. Ты здорово её выучил... впрочем, и я кое-что прибавил, скажешь спасибо!
— Что же именно?
— Ну, я сначала объезжал её сам, а потом учил верховой езде со сверлом.
— А как объезжал?
— В индийской позе аталана.
— Не знаю.
— Ну как же! Кладёшь ничком, и под живот — подушку, а сам наваливаешься сзади и руками за груди. Это с ней выходит особенно крепко.
— А она?
— Ну, вертится, конечно, когда делает сверло, ахает и стонет, потому со мной нелегко ведь. Но жопу-то вы ей так хорошо отполировали, такая гладкая и круглая — наслаждение!
Люда больше не могла слушать. Она встала и пошла мимо в таком стыде и унижении, какого ещё никогда не испытывала. Все трое заметили её и стали звать. Она не обратила внимания, тогда первый подбежал скульптор и схватил её за руку, приглашая в кафе. Со всего размаха своей сильной рукой она ударила его по лицу, раз по щеке, раз по носу, так что потекла кровь. Муж и Леонид схватили её, но она бешено вырвалась и побежала. Побежала ко мне, стоявшему у мотоцикла. И так состоялось наше знакомство.
Люда рассказывала мне обо всём испытанном в подробностях, и я, будучи очень молод, не понимал тогда, что ею руководило желание всё пережить снова, открывшись мне полностью, и этим очиститься от всей греховной своей униженности. Те же душевные движения заставляют женщин исступлённо каяться в бывших и не бывших религиозных прегрешениях. И Люда так же предалась безудержному самопокаянию на ложе своей любви. Ни она, ни тем более я не могли даже почувствовать тех роковых последствий, к которым приведёт моё знание всей её истории.
— Вот тебе весь рассказ о двух с лишним годах моей замужней и взрослой жизни, — закончила Люда, беря папиросу вздрагивавшей рукой (обычно девушка не курила), — теперь суди меня как хочешь.