И вот тёмным и холодным зимним утром решилась судьба моей любви. На позднем рассвете я вышел из своей квартирки на улице Красных Зорь с чемоданом немногочисленного скарба, разогрел и завёл свою машину, и мой верный «Харлей», доставивший мне столько счастья и несчастья, перенёс меня в центральную часть города. В ушах ещё звучали тихие, невыразимо скорбные рыдания мой Люды, оставшейся лежать жалким комочком в опустевшем жилище. Я оставил Люде все свои вещи, взяв только одежду, и никогда больше не был в этом доме, никогда не попытался узнать, что было дальше с Людой, как сложилась судьба несчастной дочери Афродиты.
Долго, слишком долго отрава, проникшая во все уголки души, властвовала надо мной, и ни одна из встретившихся за десятки прошедших лет женщин не могла стать для меня чем-то большим.
Кроме одной...
Той зимой я принялся лечить своё горе испытанным способом русского человека — вином. Это и был «запойный год» моей молодости — в тот период жизни я не сделал ничего дельного, а потерял всё — Люду прежде всего, свою уверенность в себе, чаяние чудесного в каждой женщине. Остался без квартиры, без вещей и даже в конце концов и без своего «Харлея», потому что не смог заплатить внезапно увеличенного налога, тратя все деньги на зелёного змия.
Не мог долго вспоминать без сильной боли одного вечера, когда я забрёл в «Европейскую», и в тумане отравленного вином мозга передо мной закачалось и ожило лицо Люды -похудевшее, с тёмными озёрами глаз, залитое слезами, стекавшими на шею и вдоль носа на сжатые в мучительную прощальную улыбку губы. Губы, которые так счастливо улыбались здесь, в этом зале, всего пять месяцев тому назад, в день нашей безумной «свадьбы».
Как в полусне я побрёл прочь, и, вероятно, меня спасло только то, что год назад мне пришлось сдать свой револьвер. Иногда мы ходим очень близко от края жизни...
Но постепенно молодость взяла своё, и весенний ветер как-то сдул пьяную одурь.
Я не смог ни забыть Люду, ни выбросить её из сердца ещё много лет. Но уже в первой новой экспедиции мать-природа облегчила мою тоску, а тяжёлый труд путешественника-исследователя помог мне обуздать тёмные силы тела, разбуженные и спущенные с цепи полгода назад.
Со времени встречи с Людой прошло 30 лет. В той напряжённой и полной впечатлений жизни, которая выпала мне на долю, я давно уже залечил тяжёлую рану, нанесённую мне жизнью в начале пути. Я не помню своих страданий, но всё ещё в чёткой памяти может встать передо мной лицо Люды с отчаянной, какой-то нечеловеческой мукой в глазах и губах. И острая жалость к нам обоим, глупым, гордым и себялюбивым, кольнёт сердце. И сожаление, что так случилось, и желание, чтобы этого не повторилось более ни с кем другим.
Конечно, я был неправ, покинув Люду. Конечно, она была неправа, стараясь удержать меня доказательствами своей страсти, — как раз этого и нельзя было делать. Но я был прав, что ушёл, не позволив необыкновенной силе чувства сломать меня, и она была права, расставшись со мной, если я не смог справиться с самим собою.
За прошедшие годы жизнь многому научила меня. В изнурительной, опасной и подчас мучительной работе геолога в неизученных далях Сибири, во взлётах творческого вдохновения учёного и терпеливой, кропотливой подготовке к этим успехам моё самоуверенное, полное эгоизма и презрительной насмешливости, легковесного «богемного» отношения к жизни и людям Я — это моё эго было очищено от шелухи, закалено в страданиях и отшлифовано. Теперь то, что было с Людой, не могло бы случиться, но я был наказан достаточно за свою человеческую неполноценность. Много лет безразличного отношения к своей судьбе, к женщинам, чьё очарование занимало и занимает так много места в моей душе, случайные встречи и расставания, какая-то серая пелена, наброшенная на чувства, — вот цена, которой я заплатил за попытку уподобиться бессмертным богам в страстной любви, поднимавшейся выше жизни и смерти.
Из тридцати четырёх женщин, бывших моими подругами, лишь четыре были настоящими дочерьми бога Солнца, с солнечным огнём в крови. Но первая из них — Кунико — лишь один миг, в сравнении с длительностью моей жизни, могла быть со мной, вторая была Люда, третья — Мириам — полная противоположность Люде по облику, характеру, сложению, и всё же её подлинная сестра в необыкновенной женской силе, — тоже была со мной лишь «два мига» — всё дальнейшее было невозможно. И наконец, четвёртая, я не назову её, это очень близко и слишком сильно, — встретилась поздно, когда силы тела начинают покидать его и не может быть соответствия в том гигантском взлёте всех сил человека, которого требует подлинная страсть с дочерьми Солнца.