— Было очень больно, — созналась она.
— Это потому, что ты такая крепкая, — объяснил я своё мнение, — у других — слабее.
Я заметил, как она старается незаметно ощупать бёдра и одеяло под собой.
— Если хочешь — пойди к арыку, — тихо шепнул я ей.
Она подождала немного, я нежно играл кончиками её грудей.
— Отвернись, закрой глаза, — вдруг потребовала Сахавет, — у меня дрожат колени, я слабая и неловкая.
Я повиновался, и девушка быстро скользнула за полуприкрытую дверь. Арык журчал рядом в одном шаге.
Постепенно ко мне вернулось сознание окружающей опасности, я сел на постели, прислушиваясь и держа наготове маузер, с пальцем на гашетке.
Сахавет вернулась очень скоро, по-прежнему нагая, чуть отблескивая влажной кожей в полумраке, вернее, в полоске лунного света за дверью. Увидев меня, она почему-то чуть слышно вскрикнула и закрыла лицо согнутой рукой.
Я встал, обнял её, снова задрожавшую, и посадил на одеяло, сказав:
— Теперь я.
Повесив на шею маузер и взяв в зубы кинжал, я вышел за дверь, может быть, преувеличивая опасность. Но в шорохе листвы под ночным слабым ветром и в журчаньи арыка скрадывались другие звуки, и соглядатай или враг мог подойти неслышно. Я постоял, чутко прислушиваясь, затем вошёл в самое глубокое место арыка, немного выше колен, осторожно нащупывая под ногами катящуюся легко из-под ступней гальку. В головном арыке близ гор всегда довольно сильное течение. Омовение сделать было очень легко, лишь присев и борясь с течением.
Освежившись, я постоял, глядя на чёрные громады близких гор, проступавшие на небе, сквозь листву, чувствуя, как всё тело наливается озорной дикарской силой. Сплюшки кликали друг друга, редко ухал филин, а шакалов с их воплями здесь почему-то не было. Хотелось разбудить сонную ночь, закричав или выпалив из пистолета, но, конечно, совершить такой дикий поступок я не мог.
Когда я вернулся, Сахавет лежала ничком, уткнув лицо в окрещённые руки. Мне показалось, что она плачет, и я нагнулся к ней со словами утешения. Девушка перевернулась на спину и встретила меня белозубой улыбкой, ослепительной даже в полумраке. Она, оказывается, смеялась.
— Как всё это, — она не подобрала русских слов, — страшно, больно и... хорошо! Я, наверное... альджимак (сошла с ума)... о, мой милый...
Я поцеловал её крепко в ответ, и она без дрожи и размышления прижалась ко мне.
— У меня, — шепнула она, — вся чатрак была в крови. Это так и надо?
Я молча кивнул головой.
— Теперь я — женщина, без мужа.
— Ты этого хотела? — спросил я, несколько недоумевая.
— О, да, да! Но надо привыкнуть.
— Привыкай в поцелуях, так скорее, — сказал я, привлекая её к себе, и начал бешено целовать.
Обняв мою шею, Сахавет ответила, пожалуй, с не меньшим жаром. Я удивился, откуда у этой девушки, почти девочки, только что ставшей женщиной, загорелась такая жаркая и глубокая страсть, какую я почувствовал в её ответе, и интуиция выражать её как опытной женщине.
Теперь, однако, я боялся зачатия, но принятая мной мера напугала девушку, когда, после прерванного мною экстаза, она почувствовала на своём животе влагу, принятую ею за кровь. Я объяснил ей, как мог, но в ответ вызвал лишь недоумение и негодование.
— Надо итти смелее навстречу... телхдир (судьбе), так поступают храбрецы, и я тоже — храбрая. Аллах сам рассудит, как надо, и без его повеления ничего не совершится, а если он захочет — ничем это не изменишь. Будь моим храбрецом! — и с этими словами Сахавет обвилась вокруг меня. — Я — как чирмух (хмель), чирмынак (обовьюсь, обвяжу тебя).
И она закинула одну руку за голову, другой обняла меня. Её сильные ноги стиснули меня, как верхового коня, притягивая к себе.
— Яна, яна, джурет! (Ещё, опять, смелей!) — громко зашептала она.
И я ответил ей горячо, не ослабляя, а всё усиливая объятия. Страсть как будто лилась через край, переполняя меня всего и насыщая всё тело небывалой силой, словно я и в самом деле был легендарным бахадуром — богатырём этих предгорных степей.
Этот третий раз был особенно силён и крепок по объятиям, долог и даже почти свиреп. Умучившись, девушка долго лежала молча, глубоко вздыхая. Наконец сказала:
— Теперь я — чокан (молодая женщина, ещё не рожавшая)?
— Джанан чокан (прекрасная женщина), — ответил я.
Сахавет наградила меня поцелуем и долго гладила мои плечи и грудь, а я лежал и боролся с отчаянным желанием закурить. Это могло стать гибельным — дым в ночном воздухе разносится на километры, и для чутких ноздрей степных жителей он всё равно что путеводная нить.
И снова начались поцелуи, и, хотя её йони распухла, Сахавет делалась всё более горячей.