Я встретил такую особенность только у моей самой первой возлюбленной, Царицы Ночи, и думал сначала, что это потому, что она была уже несколько лет замужем и так у всех замужних женщин. Однако йони столь много испытанной в страсти Люды, как раз наоборот, с каждым разом становилась всё туже и под конец, после нескольких раз, распухшая, едва смогла принимать меня, протискивавшего свой линга с трудом в тугое, сжатое кольцо йони. И теперь у Сахавет, только вчера ставшей женщиной, была та же особенность, как у Царицы Ночи, — очевидно, прирождённая.
Мы боялись заснуть, и когда наконец угомонились, то лежали рядом, отдыхая и шепчась. Сахавет почему-то мало интересовалась моими делами в Ленинграде, но подробно расспрашивала о моём путешествии по Семиречью. Я рассказывал ей о Джунгарских горах, о раскалённой долине чёрных громадных костей динозавров на Кара-чеку, о поющих барханах на глинистых северных побережьях реки Или. о Джаркенте, о крепости Борохуцзир, о дальнейшем пути в Каркаринскую долину к озеру Иссык-Куль.
Предутренняя прохлада почувствовалась на наших обнажённых телах и напомнила о времени. Я хотел было ещё раз взять Сахавет, но она уклонилась, шепнув, что семь раз с неё достаточно. Я подумал, что при её особенности она может не бояться и двадцати раз, но промолчал. Мы углубились в сад, чтобы подойти к её дому со стороны наиболее заброшенной его части, и здесь чуть не упали, споткнувшись о старую скамью, как-то запрятанную среди низких урючин. Халат Сахавет распахнулся, и снова её прекрасная нагота осветилась высоко поднявшейся луной.
Я, став ненасытным, привлёк её к себе, повторяя: джанан (возлюбленная), дильвер (красавица). Девушка после короткого сопротивления отдала мне свои губы, но... кругом были колючки, обильно покрывавшие землю между деревьями, давно не полотую. Я сел на скамью, посадил Сахавет на колени и продолжал целовать, сжимая всё крепче. Халат упал с плеч на землю, и девушка, всё более распаляясь, почти бессознательно закинула одну ногу за мой бок, подняла другую, а я в это время повернулся на скамье, сев на неё верхом. Сахавет оказалась верхом на мне и, спрятав лицо у меня на груди, несколькими ловкими движениями (природная возлюбленная, созданная для страсти!) найдя мой член, приняла его в глубь своей всё ещё горячей и влажной йони.
— Яна, яна! — простонала она, вертясь и двигая коленями на мне, — а-ах! ах! татлик (сладко)! — крепко обнимая меня за шею и забыв про всё, как и я.
Сколько прошло так времени, пока мы снова не ощутили враждебный мир вокруг? Сахавет, прикрывая лицо, склонилась за своим халатом. Я нежно поцеловал её, она снова отвернулась, тихо сказав, что ей стыдно, она опять стала альджимак (сумасшедшей), потому что так перкиримак (крутиться и вертеться) может только бесстыдница.
Я уверил её, что от сильной любви все делаются «альджимак», и спросил:
— Как, опять индин (послезавтра)?
— Нет, нет, завтра, у того сарая!
— Вида (прощай)! — сказал я, целуя её, но она уже отталкивала меня, умоляя идти скорее.
— Придут душманлык (враги), надо убегать.
Действительно, было поздно, и я поспешил обходным кругом к своему дому.
Я пришёл в молчащий и пустой дом с иным настроением, чем вчера. Вместо озорной, наливающей до краёв силы на сердце легла неопределённая печаль. Смутная догадка, что это предчувствие назревающего кризиса, породила потребность серьёзно задуматься, что сделать с Сахавет. Теперь я уже не мог предоставить девушку её судьбе, несмотря на почти невозможную идею вмешательства.
Однако я был так утомлён и днём, и ночью, что не мог ни о чём думать, а заснул мёртвым сном. Рано утром меня едва добудился мой переводчик-возчик, вернувшийся из Киргиз-сая с заново отремонтированным тарантасом. Я уже успел привязаться к этому суровому человеку и за чаем откровенно поведал ему историю с Сахавет.
Он рассердился куда сильнее, чем я ожидал. Мало того, что, путешествуя по разным глухим местам со мной, он рискует, и вовсе не из-за платы, потому что какая от меня особая плата, а из возможности ещё раз проехать по всему Семиречью, мало того, что он соглашается давать мне лошадей и даже сопровождать там, где получить пулю ничего не стоит, теперь я затеял глупость, которая уж непременно окончится или пулей во лбу, или ножом под лопаткой.
Словом, я как хочу, а он завтра же уедет отсюда, со мной или без меня — всё равно!
Огорчённый и виноватый, я смиренно выслушал град упрёков, и вдруг, как это часто бывает в безвыходном положении, меня осенило. Теперь, когда повозка была в исправности, можно было отвезти коллекции горных пород на почту в какой-либо крупный посёлок, чтобы они не завалялись до зимы в маленьком почтовом отделении, не располагавшем транспортом. Я решил отправить Ивана Михайловича в Джаркент так, чтобы по дороге он заехал в Борохудзир и там непременно вручил письмо Джуруну Ниязову — моему приятелю-контрабандисту, хотя бы его пришлось подождать дня два-три.