От волнения я не смог ничего есть, кроме пары поздних персиков. Наступила ночь, и едва посёлок угомонился, я не стал ждать полуночи, а сразу же поспешил к Сахавет. Как было уговорено, она тоже пораньше вышла в сад с маленьким трогательным узелком, заключавшим всё её необходимое имущество. Она прижимала его к колотившемуся сердцу и послушно скользнула через колючую джиду вдоль рядков тополей около арыка. Мы не зашли ко мне домой — я не хотел теперь ничем рисковать, а сразу перебежали светлую от пыли и потому опасную дорогу к холму, на котором стоял мазар, и укрылись в его толстых стенах.
Время шло, сплюшки мелодично кричали в леске выше нас и в покинутых навсегда садах внизу. Постепенно Сахавет успокоилась. Действительно, вокруг была такая тьма и тишина, что трудно было бы ожидать появления врагов, тем более внезапного.
Сахавет придвигалась всё ближе и порывисто и внезапно, как она всегда поступала, скинула свой дорожный, более плотный, чем обычно, халат и расстелила его в укромном месте под стеной, во втором дворике мазара. Так же молча и не глядя на меня, что, впрочем, и трудно было в такой тьме, она сняла шаровары.
Слова осторожности и упрёка замерли у меня на губах. Ведь на самом деле, что мы могли ещё сказать друг другу на прощанье, чем то, с чего началось и чем кончилось всё наше знакомство, вернее, дружба на краю опасности. Ведь мы почти ничего более не успели, отдавая дань естественной тяге двух юных и сильных людей. Только страсть связала нас на несколько коротких летних ночей, и неудивительно, что она горела жарче, чем было бы в других обстоятельствах.
Я снова погрузился в горячие и нежные недра Сахавет, одной рукой зажимая ей рот, а другой крепко сжимая её груди. А она, вся извиваясь, отчаянно сжимала меня ногами и порывалась вперёд, точно желая совсем до конца нанизаться на меня. Часы полетели незаметно, и я первый услышал внизу и слева тихий стук копыт идущей медленным шагом лошади. Я вскочил, поправляя одежду и взводя маузер, а Сахавет оделась с непостижимой быстротой.
С такой же ошеломляющей быстротой произошло всё остальное.
У подножья холма Джурун спешился и повёл коня под уздцы ко входу в мазар, держа наготове наган. Я тихонько окликнул его, и смелый джигит спрятал за пояс оружие и негромко засмеялся.
— Ты, Джан-таш? — прозвучало моё прозвище, им данное, потому что я всё время возился с камнями, — а где красавица? Я с тобой прощался, знал, что ещё увидимся, но не гадал, что такое случится. Судьба!
Я ввёл его в полуобвалившиеся ворота мазара и подтолкнул к Сахавет, смотревшей на него, как окаменелая. Джурун вынул крохотный электрический фонарик (большая редкость в те времена, очевидно, из Китая) и одной вспышкой осветил девушку, а второй — себя. Слегка прищёлкнув языком, Джурун выразил умеренное, в традициях вежливости, восхищение, а лицо Сахавет на миг отразило успокоенность при виде яркой белозубой и открытой улыбки под узкими чёрными усиками на красивом лице молодого джигита.
— Поедешь с ним? — спросил я девушку и, положив руку на её плечо, ощутил её нервную дрожь.
— Поеду, — ответила она.
— Тогда — в путь, нечего терять времени. Второго коня я оставил в карагачевой роще, в пяти верстах отсюда. Ты...
— Сахавет, — подсказал я.
— Сахавет, умеешь ездить верхом?
— Конечно, — всё более ободряясь, сказала девушка.
— Слушай, Джурун, на первое время Сахавет понадобится... — я протянул ему небольшую пачку денег из моей бедной «казны».
— Обижаешь, друг, у Джуруна денег, знаешь, больше чем у тебя, хакимы все бедны, а те, кто с камнями, — особенно. Не тревожься! — он пожал мне руку, повернул коня и вскочил в седло.
Я хотел поцеловать Сахавет, но она отвернулась — при чужом не надо. Всё же, когда я поднимал её на круп лошади позади Джуруна, она коснулась моего лица пылающей щекой, и на секунду я почувствовал мимолётное, но крепкое прикосновение её губ к моим. В этот миг чувство утраты до боли защемило моё сердце.
Джурун тронул коня. Я шагнул вслед, прошептав:
— Сахавет, адрес мой у Джуруна, если я понадоблюсь.
— Хорошо... и благодарю тебя за всё, мой... бахадур... -шёпот девушки растаял в приглушённой поступи лошади, а силуэты всадников, на миг очерченные перед звёздным небом, растворились во мраке.
Вот и всё, — сказал я себе, чувствуя, как одновременно утрата и облегчение, печаль и радость захватывают меня.
И большая опустелость души, переполненной все эти дни тревогой, заботой, жадным желанием, расчётами времени и средств на дальнейший путь.