Едва моя рука легла на груди и начала мять и ласкать их, сжимая и сдавливая соски между пальцами, как замершая в поцелуе Тамара обезумела. Вскрикнув, она прильнула ко мне, закидывая высоко и смело одну ногу на меня, в то время, как рука её слепо искала мой член и, найдя его, крепко схватила и сжала, чувствуя его толщину и твёрдость. Я ещё шире раскрыл её бёдра, но тут вдруг в женщине произошёл перелом. Закусив губы, с полузакрытыми, чуть ли не закатившимися глазами, Тамара отчаянно оттолкнула меня и вырвалась. Я не сразу пришёл в себя и лишь через несколько секунд тупо спросил:
— Что такое, что с тобой?
— Ой, не тут, только не тут! Нельзя, милый! Ведь я бешеная, а мне, — она обвела рукой тёмную степь кругом, — могут быть люди... даже далеко... не хочу держать себя... таиться... понимаешь.
— Понимаю, — ответил я, приходя в себя, — так пойдём домой?
Безмолвно Тамара оправила платье, поднялась, встал и я, взяв её за руку и слегка привлекая к себе за талию.
— А ты — милый, — шепнула Тамара, обдавая своим горячим дыханием. — Это легко, когда тебя понимают.
И я поцеловал её, и Тамара ответила мне неистово, но снова вырвалась, вся дрожа.
— Не могу, не могу больше, пойдём!
Мы стали быстро спускаться с сырта к тёмной заснувшей деревне, однако молодёжь где-то пела у речки, как раз на нашем конце, и нам пришлось сделать крюк, чтобы не привлечь ничьего внимания. В темноте мы быстро перешли влажные мостки через Янгиз.
— Сколько тебе лет, Тома? — тихо спросил я.
— Двадцать два. А тебе двадцать пять будет?
— Нет, года не дотянул, двадцать четыре.
— А выглядишь ты старше, больно здоров, — усмехнулась Тамара, нашаривая лаз в плетне, который вёл к колодцу, стоявшему между двумя усадьбами — той, где я жил, и соседской.
Мы бесшумно нырнули в высоченные подсолнухи, вышли на плотно убитую тропку и прокрались к моему сараю. Ни огонька, ни звука не было ни в нашем, ни в соседнем доме. Мы вошли в глухую темноту моего жилища.
— Закрой дверь! И окно не открывай! — потребовала Тамара. — Ты спишь на топчане, сними тюфяк и положи на пол! — донёсся её шёпот из темноты угла, куда она зачем-то отдалилась.
Я повиновался. Вдруг горячие руки обняли меня за шею, нагая Тамара прижалась ко мне, шепча:
— Снимай всё, снимай скорее.
Сбросить нехитрую одёжку было секундным делом, и вот мы уже стояли в тёплой тьме, крепко прижимаясь друг к другу. Тамара была много ниже меня — около 160 см роста, но она поднялась на цыпочки и откинулась назад, чтобы теснее прижать свой живот к моему. Её бёдра «играли» в боковых изгибах талии, а опущенная вниз одна рука (в то время как другая продолжала крепко обхватывать тело) нашла мой член и сжала его.
— Ох! — голос её прервался, — иди же, желанный мой!
И словно силы оставили её, колени Тамары подогнулись, и она скользнула вдоль моих ног на тюфяк. Я последовал за нею.
Мы замерли в очень долгом поцелуе, ощущая тесное соприкосновение наших тел, потом её бёдра широко раскрылись, и я почувствовал тугое сопротивление её йони.
— Сразу, милый, сразу, — вырвалось у Тамары полустоном, но меня учить не надо было. Я уже понял, что случай свёл меня с редкой женщиной, у которой йони так же подчиняется её страстным порывам (или, может быть, она подчиняется своей йони). Вставив головку в горячие, уже увлажнившиеся губы, я улучил момент и резко, с силой вогнал член вглубь, когда йони разжалась, раскрывая вход. Тамара громко крикнула, и её йони сильно сжалась. Тут и началось подлинное безумие — она неистово сжала меня бёдрами, оплетая и притягивая меня своими стройными крепкими ногами, яростно обвивая руки вокруг шеи.
Десятки лет позже этого тридцатого года я увидел в Москве знаменитую египетскую танцовщицу живота — такая же полнота чувств тела отражалась в игре поразительно развитых мышц — каждая часть тела звучала особой нотой в хоре гибкого движения прекрасных форм.
То же самое было и у Тамары. Её удивительно крепкое тело играло всё в неистовом танце страсти с такой силой, что, пожалуй, только я в то время с моей отлично развитой (по Мюллеру) и тренированной мускулатурой мог найти такое же (равное ей) удовольствие в её бешеных объятиях. Я понял, почему тюфяк лежал на земле и были плотно закрыты окно и дверь — мы разбудили бы весь дом и сломали топчан в первые же минуты неистовой страсти. Что-то нашло на меня, и я действовал с частотой машины, и Тамара отвечала мне не реже. В результате мы оба быстро окончили, но не потеряли накала страсти и, чуть отдышавшись, начали снова, не разлучавшись ни на секунду.