На этот раз просьба заключалась в консультации старого прииска Д-к Второй, на котором работы почти совсем остановились. Получалось так, что судьба прииска зависела от консультации.
Арсеньев отказался наотрез. Усталый от длиннейшего зимнего маршрута, он посылал к чорту всех и вся, заявив, что, в конце концов, «Верхамурзолото» достаточно богато, чтобы выписать специального консультанта. Он был прав, но я, будучи начальником экспедиции, не мог отказаться посмотреть прииск — может быть, мне и удалось бы разгадать направление новой разведки. Арсеньев остался в Могоче составлять финансовый отчёт и подсчитать продукты для расчёта рабочих, а я выехал за сто с лишним километров на восток на специально присланной за мной лошади.
Возница оказался симпатичным словоохотливым стариком, крепкий конь бежал резво, и я, надёжно укутавшись, развалился в санях на сене. Впрочем, мартовский мороз мне вовсе не был страшен после громадного похода с низовьев Олёкмы через Чару в разгар зимы.
Мы ехали с одной остановкой допоздна, чтобы добраться за два дня по таёжной просеке. Снег уже осел, но всё ещё звонко хрустел под копытами, вечером ранняя луна освещала лес, весь в голубом серебре инея, а на рассвете длинные синие-синие тени испещряли снег между серыми стволами осыпавшихся листвянок.
На прииске встретили меня очень радушно и хотели поместить в конторе горного десятника, но я уже договорился с дедом, что остановлюсь у него, так как у него есть вдовая дочь и внучка, которые сготовят всё что нужно, разумеется, из продуктов, выданных Союззолотом, — время для Сибири было голодноватое.
Когда я сказал об этом начальнику прииска и местному маркшейдеру, они почему-то заулыбались, охотно соглашаясь. Прииск почти совсем обезлюдел, только с десяток рабочих ещё ковырялись в шурфе в верхней части отвода, а большая часть их перешла на другую делянку в тридцати километрах через водораздел. Здесь оставались золотоскупка, управление, архив и пробирня, обслуживавшаяся тем же начальником прииска. Я с хода погрузился в документы разведок, обнаружил, как и везде, недобитые шурфы (до плотика) — вопиющую безграмотность, настолько недопустимую, что невольно приходили мысли о преднамеренности этого дела. Может быть, то было влияние всеобщей шпиономании и «охоты за ведьмами», которые усиленно воспитывались партией Сталина в то время.
Я назначил контрольную «добивку» через пять шурфов по профилю поперёк долины и три шурфа вдоль. Если бросить на это дело всех оставшихся рабочих, то требовалось не меньше четырёх-пяти дней, особенно с подвозкой дров для пожогов, которые приходилось доставлять уже издалека — вокруг прииска на километры было всё начисто вырублено, как и на всех старых приисках.
Делать было нечего, выпивать с начальством я не горазд, охотник из меня никакой. В общем, я обосновался у гостеприимного деда, отсыпался вволю и поедал в огромном количестве пельмени и блины.
Значение таинственных улыбок управляющего и маркшейдера очень скоро разъяснилось — внучка деда, Люба, была хорошенькая дерзкая девушка, ходившая, озорно выпятив грудь, и острая на язык. Говорили, что её благосклонностью пользовались многие приезжие (за мзду, разумеется).
Я не имел никаких амурных намерений после тяжёлого таёжного пути и считал за самое приятное — наесться и спать. Очевидно, я не заслужил уважения у Любы, но зато гораздо большее у её матери, Катерины, кажется, Афанасьевны, не помню уж точно, которая, видимо, не всегда поощряла «промышленность» своей дочери. Однако, деду моё целомудрие не нравилось — он, очевидно, и привёз инженера к себе, чтобы внучка поживилась.
Прошло три дня, и дед принялся топить баню — у них была своя собственная, а дров навезли для разведки. Я с удовольствием согласился помыться и даже попариться, так как в Могоче с мытьём было сложно — или гнусная общественная баня, или железнодорожная за четыре километра от нашего дома, и мы обходились тазами в кухне у хозяев.
Я только попросил, чтобы семейство помылось вперёд, так как боюсь очень большого жара. Я отдал своё бельё, надел дедову рубаху и выждал, пока все явились сияющие, как медные тазы, распаренные и ублажённые. Дед вымылся первым и блаженно сидел на лавке, вытянув стакашок спирта, который я заранее выпросил в золотоскупке для банного случая.
— Ну, теперь ты, инженер, не отвертишься, не мерин же ты, в самом деле! — сказал дед. — Чего зенки выкатил, пойдёшь с Любкой, она спину потрёт!
Я давно знал этот прежде очень распространённый в Сибири обычай для уважаемых гостей, родившийся, очевидно, из малого числа женщин среди первоначального населения.