— Зачем же она пойдёт? — ответил я несколько смущённо, потому что мне не хотелось обидеть славного старика. -Я с ней не сговаривался!
— Ещё чего! Скажу — и пойдёт. А ты что ж, откажешь ей в удовольствии? Ведь не со всяким так можно, сейчас много народу порченого, больного.
— А ты почём знаешь, что я не порченый и не больной?
— Вижу. Я, знаешь, инженер, повидал тут всякого народу, ходил по тайге и в жилухе от Нерчинска до Хабарова.
Речь старика прервалась приходом обеих женщин. Люба метнула в меня особенно выразительный и обещающий взгляд.
Странное упрямство овладело мною. Мне вовсе не захотелось, чтобы меня вот так на примитивной приманке тащили за собой. Отказаться — в этом положении было невозможно, и я нашёл выход.
— Люба мне слабоватой кажется, — покраснев, сказал я, пристально взглянув на Катерину Афанасьевну, — вот если бы вы согласились...
Моё заявление потрясло всех, кроме деда.
— А что такое? Почему бы тебе, Катька, и не попытать счастья с молодым!
Действительно, мне тогда, в двадцать восемь лет, хозяйка казалась пожилой, на самом деле ей было лет тридцать шесть, вряд ли более.
Хозяйка залилась румянцем, опустила голову, взявшись за щёки ладонями. Я впервые посмотрел на неё как на женщину. Застиранное ситцевое платье туго обтянуло её под распахнутой, едва наброшенной на плечи шубейкой. Груди, несомненно, ещё крепкие, поднялись от взволнованного дыхания, выступило сильное полулуние подтянутого живота, ещё резче подчёркивая крутые, очень широкие бёдра. Это была женщина в полном расцвете женских сил, и я против воли почувствовал, как сердце моё заколотилось.
— Ого, наш тихоша-инженер смотри как на тебя зазырился, — весело вскричал подогретый спиртом дед, — гляди-ка, даже ноздри раздувает, вот тебе и тихоня!
Катерина отняла руки от лица и посмотрела мне прямо в глаза. У неё, несомненно, была бурятская кровь в очертаниях глаз и скул, но русская яркость карих глаз с длинными ресницами. Эти глаза испытующе посмотрели в мои, и я ощутил ещё большее волнение, мускулы моего тогда мощного тела напряглись. Катерина что-то прочитала в моём взгляде, и тёплый свет появился в её глазах.
— Глядите-ка, деда, мама-то! — ревниво вскричала Люба. — Не видывала я...
— Мало ли што ты не видывала, несмысля ещё, — оборвал её дед, — так поладили? Иль ты пошутил, инженер? Тогда плохая твоя шутка!
— Нет, не пошутил, — сразу охрипшим голосом сказал я, — если Катерина Афанасьевна согласна.
— А чего ей быть несогласной? — заторопился дед, но хозяйка остановила его жестом руки.
Она подошла ко мне, высвободила руку из-под полушубка и тихо спросила:
— Так в самом деле хочешь? Очень?
— Очень, — ответил я, смело взглянув ей в лицо, и она снова стала заливаться краской.
— Хорошо, тогда иди в баню, дедко проводит. А я приду, может быть, — сказала она в ответ на мой недоумённый взгляд.
Мне осталось покориться. Я ещё раз посмотрел на неё. увидел жаркий румянец на высоких скулах и стал надевать полушубок. Через минуту я вышел на мороз и в ночь. Баня была близко и оказалась на удивление просторной, даже с предбанником, что редкость в простых сибирских банях, рассчитанных на мороз и экономию тепла.
С трудом оторвав забухшую дверь, я вошёл в сухое тепло, сбросил валенки и, ступая по ледышкам в щелях пола, разделся на лавке. Дед повесил какую-то коптилку в парильном «отсеке», едва мерцавшую сквозь влажный и тёплый воздух, показал, где поддавать, где свежий распаренный веник, оглядел меня, пробурчав:
— А ты, инженер, ладный, — и ушёл, громко стукнув дверью.
Оставшись один, я принялся с наслаждением мыться, не рискуя особенно поддавать, а лишь время от времени выплёскивал ковш на камни для тепла. Прогулка по морозу охладила меня, и я решил, что хозяйка не придёт. К чувству облегчения, что я избавился от Любы и, очевидно, вообще избежал амурного приключения, к которому, как и вообще к случайным мимолётностям, я не был никогда склонен, примешивалось сожаление.
Всё же молодость брала своё, а я был молод и здоров и находился в тайге с середины прошлого года, уже около девяти месяцев. Внезапный ток влечения, замкнувшийся между мной и Катериной, сделал своё, и, когда я услышал стук двери, сердце забилось неистово. Правда, это мог быть дед, но нет, тот вошёл бы прямо из предбанника сюда, а тот... та, что пришла, явно раздевалась. А может быть, это всё же упрямая Люба?
Я снял с гвоздика мохнатое полотенце и обернул его вокруг бёдер.
Бесшумно открылась дверь из предбанника, и я увидел Катерину Афанасьевну в белой, складками, рубахе ниже колен. Она закрыла дверь и остановилась, прижавшись спиной к ней. Даже в ничтожном свете коптилки я увидел, как бурно дышит её грудь, и вспомнил, что по дороге в баню дед говорил мне: