— Как это тебе повело сговорить Катьку мою? Она уж и не упомню сколько никому не давала, разве тайно от меня, и вообще не поблядок, как Любка выдалась.
Действительно, волнение хозяйки были непритворно и выдавало не слишком большую практику встреч с сильным полом.
— Ну что ж, Иван, назову уж тебя без батюшки, давай потру тебе спину. Вертайся спиной да сбрось полотенце-то!
— А ты — рубаху, — полушёпотом от волнения сказал я.
— Нет, нельзя, что ты! Ну вот, где у тебя шайка-то, я веник помочу, да помылю... ох и спина широченная, только худоват малость, не в теле. И нельзя быть в теле после этакого путешествия, — продолжала она, — да нет, смотри, тело-то как железное... — шёпотом закончила она, начиная тереть душистым веником мне спину и поясницу.
Я стоял, соблюдая незнакомый, но подозреваемый этикет. После того как Катерина смыла в третий раз мыло, я сказал:
— Ну, спасибо, хозяюшка, Катеринушка.
— Ишь ты, как меня назвал-то, — и она ласково провела обеими руками по спине и вдруг крепко прижалась ко мне сзади.
Я повернулся, и не успела Катерина отступить, как я обнял её за талию и привлёк к себе. Попытка отстраниться ни к чему не привела — я держал её железной хваткой, и она вздохнула с лёгким стоном, запрокидывая голову с тяжёлыми, ещё влажными волосами и отвечая на мой крепкий поцелуй.
Соски её грудей стали твёрдыми и торчали сквозь полотно рубахи, а рука обвилась вокруг моей шеи. Другая, опущенная вдоль тела, нашла мой неистово вставший член, сдавила его, и тут колени её подкосились. Я поднял её на руки и положил на широкую нижнюю полку, обнажая бёдра. Случайно полка оказалась удивительно удобной для меня по высоте, и я, стоя между раскрывшихся ног Катерины, глубоко вонзил свой линга в её сравнительно маленькую по мощному её телу йони.
Она громко вскрикнула, но вдруг замерла, отталкивая меня ногами.
— У тебя есть... эти... — спросила она, задыхаясь.
— Нет! — ответил я, поняв, — но не бойся, я умею.
— Как?
— В тебе не кончу, только придётся тебе вытирать пузик.
Её рассмешило слово «пузик», и, счастливо смеясь, она свободно «пошла» мне навстречу. Я выполнил своё обещание, и едва кончился первый раз, сразу начался второй. Желания накопилось в тайге много.
— У тебя уж очень много... этого, как у быка племенного, — тяжело дыша, сказала Катерина.
Мне это сравнение не совсем понравилось, и я решил «отомстить». Рубашка и так была у Катерины под шеей, я просунул руку и неожиданно снял её совсем. Оставшись вовсе нагой, Катерина не застеснялась, как я ожидал, а почувствовала себя ещё свободнее. Но я поднял её ноги себе на плечи и прижал членом до конца.
- Ах, ах, ах! — троекратно вскрикнула она, пытаясь овладеть инициативой, но ничего не могла сделать и продолжала вскрикивать и стонать, пока я, на этот раз очень долго, мучил её.
Она кончила раз, но у меня всё продолжалось, она загорелась снова, и пришлось ей продолжать порывисто раскачивать широким задом, пока я, обняв её бёдра перед своей грудью, нещадно мял и ласкал её хорошие крепкие груди, широкие и тесно посаженные, как раз какие мне всегда нравились больше всего.
Потом она вытянулась на лавке, прикрывшись рубашкой, и застенчиво спросила:
— Довольно? Хорошо ли тебе было?
— Очень хорошо, даже слишком хорошо, чтобы я отпустил тебя.
— Как, ты хочешь ещё сейчас? — с неподдельным удивлением спросила хозяйка.
— И сейчас, и потом, - заявил я, видя в этой сильной женщине отличную партнёршу, и даже менее требователь-ную, чем я ожидал сначала, глядя на её мощное женское тело, — я хочу вас и после бани.
— Какой ты... — тихо засмеялась Катерина, — только что мял, как хотел, совсем голую бесстыдницу, и на вы называешь. Или у вас в России так?
— Не в России, а у кого как. Кто возьмёт женщину и потом считает себя вправе делать любую грубость, а я, если уж Целую женщину, так чем больше целую, тем больше уважаю.
Катерина помолчала, потом отбросила рубашку и отдалась мне с ещё большим желанием.
Когда мы пришли в дом, то были встречены недоброжелательным восклицанием Любы:
— Ну и долгонько же вы мылись! Али инженер больно грязен оказался?
Катерина вспыхнула, а я как-то парировал ее шпильку. Мы уселись за стол, выпили спирта с дедом, наелись пельменей. После ужина Люба вскочила и сказала:
— Я пойду к Саньке, может, там и заночую, — и посмотрела на мать сузившимися глазами.