Ясные серые глаза старались прочитать мои скрытые чувства, а я и не старался лицемерить. Необыкновенная притягательность незнакомки, ощущение редкой живости её души, великолепная её фигура — всё это было куда как сильнее красивого лица, какие не так уж редки — мы часто их пропускаем, оставляя без внимания именно потому, что они не оживлены подлинной силой чувств.
Лёгкая тень улыбки скользнула во взгляде девушки, и она переступила, готовая повернуться.
— Не уходите, прошу вас, — горячо взмолился я, — раньше, чем мы познакомимся!
И я назвал себя. Девушка вдруг решительным движением подала мне руку, назвавшись Мириам Нургалиевой. Я взял её за тонкое запястье и, быстро поднеся к губам, крепко поцеловал. На две-три секунды рука девушки сжала мою, потом Мириам освободилась. Я пошёл с ней рядом в угасавшем дневном свете, говоря о себе, когда вдруг она встала как вкопанная.
— Я знаю, видела вас в Академии Наук, — она подразумевала помещение Фрунзенского Пединститута, временно отданное под институты Академии и под организующийся Киргизский филиал.
— Вы там работаете?
— О, нет! Но дальше вы со мной не идите. До свиданья! — и снова её сильная рука протянулась ко мне, и снова я поцеловал её.
— Мириам, мы увидимся? Когда? — и на её предложение встретиться в субботу, то есть почти через неделю, возмущённо воскликнул: — Завтра!
— Пусть завтра, — внезапно уступила Мириам, и мы сговорились встретиться под большим карагачем (есть на улицах Фрунзе такой исполинский тысячелетний карагач с невероятно широкой кроной и густой тенью под ним) в самый жаркий час дня.
И я увидел её снова в том же безупречно белом платье, с так же по-девичьи заплетёнными косами. И мы стояли долго в почти чёрной от контраста тени и говорили, а вокруг слепящий знойный день разогнал всё живое по домам и победно затоплял улицы, дыша жаром от глинобитных стен и жёсткой, как цемент, пыльной дороги.
Потом Мириам распрощалась со мной и медленно пошла, чуть опустив голову и не оглядываясь... до следующей встречи.
Мои расспросы в естественном желании узнать побольше о так сильно привлекавшей меня девушке были безрезультатны. Мириам, слабо улыбаясь, отвечала, что всё это не имеет никакого значения, так как ничем важным, особенным или красивым она не занимается в жизни, а если так, то не всё ли равно, уборщица она, архитектор или маленькая артистка — это не имеет отношения и не накладывает никакой печати на наше знакомство.
Удивлённый и в то же время как-то очарованный странным взглядом на жизнь, я прекратил расспросы, а также перестал интересоваться, замужем ли она, после того, как на этот вопрос она ответила «я — женщина» и категорически ограничилась двумя этими словами. Но мы встретились под карагачем ещё раз — ещё одно странное свиданье в самые знойные часы дня, в затихшем под ослепительным солнцем городе.
Я издалека смотрел из тени, как приближалась Мириам — она теперь шла без грусти, как в расставание позапрошлого дня, а высоко подняв голову, стройная и прямая. Её походка с первого же момента показалась мне особенной — лишь много лет спустя я узнал, что так обучают ходить в Европе киноартисток и моделей ателье — ставя вытянутую прямо ногу на пальцы, так, что ступня поворачивается при последующем шаге носком наружу и лишь после этого опускается на высокий каблук.
Эта походка красива лишь у женщин с очень правильным сложением, так как у других будут слишком вертеться бёдра с неприятно вызывающим оттенком.
Широкие бёдра Мириам слегка раскачивались на ходу, в сочетании с постановкой ног говоря понимающему взгляду о большом достоинстве женского сложения, очень интимном.
Разглядывая Мириам под ярким солнцем, в сегодняшнем её платье, тоже белом, я заметил, что она не носит лифчика, и, действительно, он ей совершенно не нужен. Лишь очень зоркий взгляд (или любящий) мог заметить, как чуть-чуть просвечивают сквозь плотную ткань платья тёмные соски её крепких девических грудей.
Сколько лет было Мириам? Я не задал ей этого вопроса, а на вид девушке можно было дать года двадцать два — двадцать три, но потом я решил, что ей было больше.
Мириам подходила ко мне, вся пронизанная золотым ореолом солнечного света. Руки нервно прижимали к боку маленькую сумку простой кожи, на изрытом мелкими оспинками лице блестели жемчужинки пота, а прозрачные серые глаза светились огневыми искорками радости и беспечной силы. Мне уже нравились эти свидания в знойные часы полудня, но сегодня я сообщил Мириам, что буду занят четыре-пять дней напролёт, без единого свободного часа. Мириам сжала мои руки, державшие её ладони, и дыхание её участилось.