Потный, с обострившимся лицом, он по-прежнему казался мне идолом, но уже добрым, всемогущим и знающим. А мы с Женькой были вроде ангелов-хранителей, причастных к высокому мастерству. Правда, внешне оба скорее походили на чертей — перепачканные, мокрые от бесконечных лазаний по трубам.
Иногда ночная река озарялась плывущим заревом теплоходных огней. В этих огнях, в непривычных наплывах легкой музыки было что-то щемящее, полузабытое. Мелькали в распахе тента фигуры танцующих. В такие минуты я испытывал смешанное чувство отчуждения и гордости. Залитые светом, сжимая в зубах папиросы, мы с Женькой замкнуто красовались в окне рубки, словно на виду у всей Вселенной. Лица в мазуте, кепки набекрень: вот, мол, какие мы, рабочие люди.
Женька запускал вслед туристам этакий словесный штопор. Так было и сегодня. Теплоход прошел, в полосе нашего прожектора высветился кусок моста, часть гигантской дуги, той самой, ради которой люди не спали ночами, ковыряя речное дно. Голубовато вспыхивала сварка, словно над рекой рождались и умирали звезды. Монтажники в масках, похожие на марсиан, копошились возле крана, подававшего бетонные кубы.
От моста закричали:
— Эй, гиды, есть курить?
— Обедняли? — огрызнулся Женька. — Догоняй теплоход, а то там буфет закроется!
Обычно Женька не очень-то был щедр на курево. И то сказать: у самих ночь длинная. Но сегодня, все еще глядя в синюю темь, проглотившую последние огоньки теплохода, машинально вытащил пачку и, когда у борта захлюпали весла мостовиков, не глядя, кинул ее — точно на бак.
— Если подмокли, сваркой подсуши!
«Что это с ним?» — подумал я.
…Уже перед самым рассветом серебряную от прожекторов дорожку воды пересекла лодчонка от берега. В ней маячила фигура в косынке. Шурочка! Мы как раз устроили маленький перекус — хлеб, молоко. Труба была приподнята, вода промывала дюккер.
Миша первым увидел лодку, встревожился: что там на дамбе? Не размыло ли?
Лодка замерла невдалеке, держась против течения. С весел стекали блестки воды… Нет, кажется, все в порядке, иначе Шурочка поспешила бы.
— Эй, чего там?
— Чо надо?! — это вставил Женька. Весь он стал какой-то нахохлившийся, губа прикушена. Мы все трое стояли на палубе, опершись на перила.
— Тебя спрашивают: чего надо? — повторил Женька, голос прозвучал сипло, с нарочитой небрежностью.
— Если не надо, уйду…
Мы с Мишей переглянулись и посмотрели на Женьку.
— А я тебя не держу… — уже менее уверенно обронил Женька. И сплюнул за борт.
Плеснуло весло, нос лодки слегка уже отвернулся, и я заметил, как Женькины пальцы впились в перила, даже косточки побелели. Лодка помедлила. В свете прожектора глаза девчонки блестели бирюзой. Женька опустил голову.
— Тебе повестка, — донеслось с лодки. — Еще с вечера мать передала. Да там на дамбе делов, чихнуть некогда… В военкомат!
— А я знал, — усмехнулся Женька, — мне еще в субботу в военкомате пообещали.
— Ступай, — сказал Михаил, — без тебя тут справимся… Ну, кому говорят?
— Пока, Миха, — сказал Женька, — до свидания, дядя Саня.
Вскоре весла в сильных мужских руках колошматили воду. Потом донесся сдавленный вскрик, смех. На берегу, в полосе фонаря, мелькнули две фигуры — рука в руке, головы опущены — и исчезли в синей мгле.
— Смотри, какой скрытный, — вздохнул Михаил. — А я и не знал, что у них любовь. — Он кашлянул: — Расстанемся теперь. А жаль. Он работник… И вообще.
— Да, — сказал я, — придется тебе помощника искать.
— А зачем? На пару будем. Оформят тебя по-настоящему, на все лето. Или не хочешь?
От этих слов стало тепло на душе. Не каждого Михаил взял бы к себе в пару. Я кивнул и торопливо стал закуривать. Лишь минуту спустя пронизала острая мысль: «Значит, вся эта грохочущая чертовщина теперь на мне?!»
— Ну, ты чего не ешь? — спросил Миша.
— Да… не хочется.
Мы поднялись в рубку. Харин спросил, как бы невзначай, сколько я уже на снаряде? Месяц? Ага, нормально. Ну вот и хорошо. Теперь пригодится. Он еще что-то говорил, кажется, объяснял, как всегда перед пуском, подробности управления. Я машинально кивнул.