— Так, давай запускай, — сказал Харин. — Включай рубильник.
Это была Женькина область.
Я на ватных ногах прошел в электроотсек, взглянул на жестянку с черепом. Зажмурясь, ударил по рубильнику кулаком. Защелкало включение, а я уже мчался по «винту» в рубку Харина. Миша как ни в чем не бывало нажал кнопку. И когда трубы задрожали от хлынувшей пульпы, вдруг слез с вертушки:
— Дно сегодня вроде ничего. Поработай минут пять, я на дамбу скатаю. Как там намывается… Справишься?
— А? — сказал я, и внутри у меня похолодело.
Я сел на вертушку. Так, наверно, слепые садятся на норовистого коня. Ботинки Харина застучали по палубе и затихли. Я хотел окликнуть, задержать его, но было уже поздно. На пульте перед глазами расплылись кнопки. Казалось, их стало больше, чем обычно, — целый аккордеон. Какая для чего — забыл! В голове было пусто, рубаха на спине взмокла. Это было похоже на шок. А снаряд между тем гудел. Работал сам по себе. Он ждал команды человека, грозя каждую минуту выкинуть какую-нибудь штуку, а человек был недвижен. Мертв.
И никто вокруг не знал, что творится с сидящим в рубке — ни берег, ни мост, ни сама машина, тупая, грохочущая.
Я уже ничего не видел, кроме кнопок, и, обливаясь потом, твердил: делай, делай же что-нибудь, ч-черт!
Ветер подул в распахнутое окно, подбородок тронуло что-то теплое, липкое — губу прокусил, что ли. Боль возникла не сразу. А вместе с ней пришла ясность. Шкалы и кнопки обрели смысл. И пальцы вначале робко, на ощупь, а потом, словно мстя за минутное унижение, забегали по пульту спокойней, тверже. Снаряд вздрогнул, ожил, шагнул вперед, нашаривая хоботом донную пищу — песок и гальку, упрямо и осторожно, словно соразмеряя пульс с тревожным колыханием стрелок.
И все вокруг стало легким, невесомым, словно у снаряда выросли крылья и он все подымается над таинственно зеленоватой от света водой, и ты вместе с ним растешь, растешь, не ощущая тяжести. Один во всей Вселенной!
Кажется, я запел, заорал, не слыша собственного голоса. Или это ветер пел в ушах?
Я обернулся. Прислонясь к косяку, Харин прикуривал из ладоней, розовых от огня.
— Ну, как тут дела? — спросил он, присаживаясь на ступеньку.
Я уже пришел в себя, ответил так, словно ничего особенного не случилось:
— Ничего. Кручусь помаленьку.
Харин все еще дымил с улыбочкой. Я не выдержал, сказал:
— Слушай, Миш, а я ведь чуть не помер от страха.
— А? — сказал Харин, точно не расслышал, и беспокойно глянул на часы: — Пожалуй, прилягу.
Он свернулся калачиком тут же на полу, возле пульта, натянув на нос ворот рубашки. Рокотал мотор, пульпа шла по трубам и где-то там, на берегу, выплескивалась в дамбу.
Занималась заря. Поднялось солнце, и тотчас все вокруг заискрилось — лес, река, неоглядная ширь за полудугой нового моста. Плескалась рыба, серебря Оку. Пенный след вился за катером, везущим утреннюю смену. И люди, и сверкающая вода, и берега, и небо — все играло, переливалось радужными красками. И я, кажется, впервые за все эти тяжкие недели ученичества, подумал, что не замечал этой красоты. А она жила рядом, и сейчас, словно родившись заново, щедро дарила себя человеку.
СЛУЧАЙ С ДАВЫДЫЧЕМ
…И потекли мои рабочие денечки — от восхода до заката, на гудящем земснаряде, холодном в пасмурь, а в жару, под солнцем палючим, как раскаленная сковородка.
По пятницам, сменившись на рассвете, смыв копоть и грязь в Оке, я давал себе передышку, отправлялся в Москву, к старым друзьям. Частенько, перед самым моим отъездом, в общежитие заглядывал старший прораб Толя Волжанин, просил завезти начальнику СМУ Давыдычу очередную сводку. Самому, видно, некогда было: клали новый дюккер, да и намыв отставал. А может, он просто побаивался Давыдыча, вот и подсовывал меня, вместо громоотвода.
Давыдыч, плотный коротышка с лысиной на макушке, встречал меня, радушно и вместе с тем пытливо щурясь, как бы покалывая выпуклыми окуньками коричневых глаз. За его спиной в распахнутом окне шумела людная площадь.
— Ну-ну, привет творческому пролетариату, — ронял он, усаживаясь поудобней. — Что нового? Как пишется-дышится? Воздух для вашего брата полезен. А? Что? С Горького надо пример брать, с Горького.
Он брал сводку. Потом внимательно выслушивал меня, свалив голову набок, словно стараясь отделить зерно от шелухи в ворохе моих сообщений. Что-то быстро черкал в блокноте.
Что люди говорят? Мастера, бригадиры? Как настроения? Все ему выложи. С подробностями! А как же иначе? Ты же литератор! Где наблюдательность? Должен быть в курсе всего. «Как это у вас говорят: талант — подробность.