Тут было все честь по чести, в этой клетке: и стартовое кольцо, и высчитанное долгими пробами оптимальное расстояние прыжка до жердочки, и географические румбы, и электромагнитные счетчики (прыжок — отметка), с которых снимаешь показания, дежуря долгими бессонными ночами. А сколько времени уходило, чтобы все это смастерить, наладить с помощью подручных материалов и собственной смекалки. Аппаратура нестандартная — все делай сам. А чего стоит вырастить птенцов, выкормить витаминными смесями, отогреть их, сбившихся в кучу на подогретой бутылке с водой. Да еще спасать их в вольерах от горностаев и диких кабанов, от коварных сов, которые, подняв переполох, бьют заметавшуюся птицу сквозь железную сетку, калечат. Порой многомесячный труд — насмарку… Начинай сызнова.
И все это для того, чтобы наконец увериться: солнце и звезды — основные ориентиры. Закрой клетку, и птица не дает точного старта. Но только ли небесные светила? Существуют ли более точные ориентиры наводки, локальные, наземные?
— Есть что-нибудь новенькое? — спросил я Марка.
— Вот завтра побеседуешь с Дольником.
Он не любил выставляться, говорить о себе, да и устал, наверное, за день на своем стационаре.
— Цыганская житуха.
— Скорее — экспедиционная. Живем как геологи, малость поудобней.
Он был дотошный мужик, любил точность даже в выражениях. Это у него шло от литературных занятий — в свободное время писал. Одну его книгу о птицах, вышедшую в Калининградском издательстве, я читал и был поражен дотоле незнакомой и такой богатой жизнью птичьего мира. Однако пора уж было спать, но Марк, привстав с койки, вдруг сказал, кивая на окно, за которым стоял птичий гам.
— Разве заснешь? Заведу-ка машину — и на стационар. Хлебнешь там воздуху, а заодно и полевой жизни… Как?
— Пожалуй.
Старенькая «Волга», смутно белевшая в темноте, долго не заводилась, однако в дороге вела себя сносно, и вскоре мы вкатили в подросший ельник, каких много сейчас на Куршской косе. То там, то здесь сквозь зеленую гущу посверкивали одинокие огоньки времянок. Людей пока немного, объяснил Марк, всего несколько человек — сезон миграции только еще на подступах.
— Ступай за мной, — сказал Марк, покидая машину.
Худощавая его фигурка в темном облегающем свитере в двух шагах была с трудом различима. Я шел на ощупь, раздвигая колючие посадки, пока не наткнулся на стенку, отливавшую прожелтью в свете дальнего фонаря. Будка — дощатый домишко, обитый изнутри портретами кинозвезд и старыми картами птичьих миграций, — выглядела весьма экзотично. В ней был столик, полочка с туалетным набором и старая ободранная тахта со спальным мешком, утепленным матрацами. Будка, по словам Марка, принадлежала научному сотруднику Владимиру Паевскому, которого вот-вот ждали из Ленинграда. Стенки подрагивали от порывов балтийского ветра, и было здесь довольно сыровато. Марк, перехватив мой взгляд, рассмеялся:
— Если вдруг появится хозяин, не вздумай морщиться, эта будка — его гордость, сам ее строил. Говори, что все прекрасно, тогда получишь еще и подушку. Постель у него пока на базе.
«Как бы хозяин вообще меня не вытурил. Забрались без спросу в чужое жилье». Мою растерянность как бы подкреплял весь вид Марка, колдовавшего с керосиновой лампой, в тусклом свете которой его смуглый облик в живописной шапке кудрей напоминал контрабандиста со старинной испанской фрески.
Ветер распахнул дверь, обдав резкой морской холодюгой.
Я представил, как мне тут ночевать, давно отвык от походной жизни, но внутренне уже смирился, в конце концов станет холодно — согреюсь: в портфеле у меня были предусмотрительно припасены термос и пачка печенья.
— До утра, — сказал на прощанье Марк. И объяснил, что кухня вот там — от порога шагов сто по тропке.
— А подъем?
— Кто когда. Каждый занят своим делом, у каждого свое расписание. А вот кольцевать всем-всем вместе. Правда, сейчас еще не сезон.
Он ушел, а я прилег на скрипнувшую пружинами тахту, прислушиваясь к тонкому позваниванию стекла под шквальными порывами ветра. Шумел ельник, постанывали сосны. И вдруг вспомнилась ночь сорок пятого, в здешних местах распутица, в которой увязли подбитые немецкие машины, одна из которых с крытым кузовом стала для меня и моего помкомвзвода Халупы пристанищем-времянкой. Это было километрах в тридцати отсюда, мы выдвигались немцам во фланг, чтобы на рассвете своими пулеметами отрезать их от моря. Так же пахло соленым промозглым ветром, по горизонту плыли огненные трассы, и вдали смутно угадывалась эта самая коса, обжитая ныне учеными.