Возникла проблема с эскалаторами…
Тут Андрей Семеныч молча развернул и с какой-то даже нежностью разгладил на столе пожелтевший от времени лист газеты «Ударник Метростроя» с отчеркнутым абзацем в статье начальника Метростроя М. А. Самодурова.
«…Нужны были огромное организаторское мастерство, большевистская настойчивость, энергия, инициатива, чтобы в условиях военного времени за короткий срок выпустить 18 эскалаторов. В этой работе приняли участие 53 московских предприятия…»
— А как же все-таки с материально-технической базой? На этот раз пауза затянулась дольше обычного.
— Что там говорить… Да и не расскажешь всего. Страна по-прежнему давала нам лес, цемент, металл, но вот, скажем, тюбинги… Они шли с Украины, а тут юг в оккупации. У меня, правда, крупный запасец был. Сколько я из-за этого запасца выговоров получил в свое время. А не зря берег… И не я один. У директора завода тоже задел оказался. Мраморные плиты, готовые, отшлифованные, хватило на шесть станций.
— А когда вышел ваш запасец?
Андрей Семеныч покачал головой.
— Знаете, мы не волшебники, — произнес он уже иным, наставительным тоном. — Учтите главное. Мы постоянно ощущали поддержку МК и МГК. К метростроевцам там, по-моему, питали особую слабость. Ну и то сказать — народ у нас был великолепный, мастера! Да, так вот — о тюбингах…
К тому времени, когда кончился запас тюбингов, был освобожден Днепропетровск. Завод лежал в развалинах, цех тюбингов разрушен, однако было уже дано указание из Москвы — за восстановление цеха взялась железнодорожная часть. Весьма чутко отнеслись к хлопотам Чеснокова в обкоме партии, увеличив рабочим хлебный паек. Да и люди принялись за дело с небывалым энтузиазмом, будто мстили немцам за их варварство. Ровно через три недели цех выдал первую продукцию!
— В Москве даже не поверили, получив мою телеграмму. Попросили подтвердить…
Война настроила всех — от мала до велика — на какой-то особый лад. Служебный кабинет с раскладушкой и умывальником стал домом, люди отрешились от устоявшихся привычек, потребностей, превратились в солдат трудового фронта…
Однажды в полночь на столе Андрея Семеныча затрещал телефон.
Ведавший монтажом инженер Гастеев доложил, что для завершения работ на Замоскворецком радиусе не хватает ста километров кабеля.
— То есть как… — У Чеснокова даже похолодело внутри. — О чем же вы раньше думали?.. — спросил он хрипло.
И самому стало страшно от этой внезапно наступившей тишины.
Была ли здесь чья-то оплошка, или кабеля с самого начала недобрали — раздумывать было поздно. Дисциплина военного времени сурова, ответственность велика.
— Виноват, — только и вымолвил Гастеев, — готов нести любое наказание.
— Смелый вы человек, — все так же тихо произнес Чесноков, накаляясь против собственной воли, потому что уважал Гастеева как хорошего работника. — Но мне с вашим наказанием чай не пить! Мне нужен кабель, вот и думайте!
И положил трубку.
Постепенно, как это бывало не раз, приходило спокойствие. Еще ничем не объяснимое, вызревавшее из привычной убежденности, что безвыходных положений не бывает: не в пустыне живем. Только без паники, взять себя в руки, прикинуть…
Он уже потянулся было к телефону, чтобы вызвать начальника электромеханических устройств Николая Владимировича Церковницкого, как в дверь постучали, и тот сам вырос на пороге — высокий, подтянутый, чисто выбритый, он всегда брился ночью, чтобы сэкономить утреннее время. Весело тряхнув белокурым чубом, присел у стола.
— Все знаю, — упредил он рассерженный жест Чеснокова. — Гастеев мне звонил.
— Не вижу в этом ничего приятного, — буркнул Чесноков, не сводя глаз с гладких щек Церковницкого. Еще подумал, поморщась: «Неужто одеколоном мажется? Ну конечно, у него воз полегче моего. Хотя…»
Николай Владимирович Церковницкий слыл человеком неугомонным и вездесущим. За полгода до пуска станции он уже подгонял электриков, указывая на возможные узкие места, тормошил начальство, критиковал на собраниях «резинщиков» с Мытищинского вагоностроительного, подкрепляя свои слова статьями в многотиражке. Ему говорили: «Им статья как слону дробина. Не наш ведь завод». — «Что значит — не наш? — вскипал Церковницкий. — Советская власть одна!»