Лем тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вернулся к расследованию. Итак, тело. Изъеденное, разорванное, гниющее. Лем видел, как под кожей трупа шевелились личинки, пожиравшие плоть.
Он поморщился от всплывшей в памяти картины. Сомнения в собственных силах и отчаянье снедали Инспектора изнутри. Отчего–то захотелось закричать на этот пустой коридор и кинуться прочь, убежать от расследования, от людей, от Моисея… На Земле люди называли это «стресс на работе», и чтобы избавится от него, уезжали на отдых, в другие страны, на побережья лазурных океанов. Меняли обстановку на время. А когда возвращались к привычному делу, решали его с новой силой.
А здесь… куда от стресса можно убежать, если находишься взаперти?
Это осознание замкнутости побуждало Лема обращать свой мысленный взгляд внутрь себя. И чем глубже он погружался, тем сильнее становилась боль, тем чаще бессонница одолевала его. Доктор Изабелла любила повторять, что у всякого человека всегда есть только два верных спутника – одиночество и депрессия.
– Мы здесь заперты. – Говорила она своим дурманящим низким голосом. – И как бы нам не хотелось изменить ситуацию – мы не в силах. Обстоятельства всегда сильнее нас. Это нужно принять, как естественный закон природы. Вам не следует так часто оставаться наедине со своими мыслями. Это вредно для ментального здоровья. Мы живем в социуме и должны общаться друг с другом, делится переживаниями. Вам, Инспектор, следует посещать наши групповые занятия. Они хорошо помогают избавляться от неприятных мыслей. Таких, что гложут и вас.
Лем, хотя и был обязан посещать доктора Изабеллу, всеми силами старался этого избежать. К тому же, если в юности он ещё надеялся найти понимание и помощь в другом человеке, в докторе, в профессионале, знающем о душе человека всё, то теперь уже отчаялся. Таблетки помогали от бессонницы; коктейли в кислородном баре дарили сиюминутную радость; книги, написанные землянами, отвлекали от нависающей над Лемом пропастью страха и одиночества.
Иногда Лем подолгу разглядывал Землян на сохранившихся фотографиях, ища сходство между ним и застывшими в вечности людьми. Разве жители Моисея продолжали оставаться людьми? Они гордо называли себя космонавтами и неохотно употребляли словосочетание «потомки Землян». Об этом было не принято говорить, впрочем, и вовсе не обсуждалось, однако пионеры космоса относились с пренебрежениям к тем, кто остался там, на Земле.
«Но мы уже не они, – рассуждал Лем. – И даже если развернуть корабль и полететь обратно, никто не обрадуется нам. Мы чужаки. Изуродованные временем и условиями иноземцы. Инопланетяне".
Лем неторопливо вышагивал, прислушиваясь к гулкому эхо от своих ботинок, которое больше не звучало угрожающе. Голова как–то вдруг просветлела. Гнетущее чувство неосознанности собственного предназначения стало рассеиваться. Лем все дальше отталкивался от индивидуалистической зацикленности и всё больше вникал в произошедшее. Расследование обещало быть путанным, с множеством неизвестных. Но это вовсе не испугало Инспектора, а даже наоборот, вызвало в его груди трепетавшую крыльями бабочки жажду к жизни.
Тревожный звонок браслета вызвал Инспектора в центральный корпус вторичной переработки. Центральным он назывался только лишь потому, что располагаясь на один уровень выше машинного отделения, считался центром корабля. Никто этого никогда не проверял, и, вероятно, даже не задумывался о происхождении названия, как это часто бывает с вещами, которые в силу ежедневных повторений теряют свою особенность и становятся наибанальныейшей обыденностью.