Элла была права, большинство жителей корабля в этот праздник будут отмечать блеснувшее на горизонте окончание перелета, окончание затянувшегося на десять поколений путешествия. Пройдет всего четыреста месяцев, и корабль, наконец, коснется поверхности Осириса. Уже будут другие правила, другие условия. Люди станут другими. Но Лем этого не застанет никогда…
Инспектор сглотнул ком горькой обиды и покинул хаос шумной палубы. В тишине своего кабинета он воображал, как касается трава его голых ног, и как мягкий ветерок щекочет ноздри, разнося пряные запахи полевых цветов; как приятно под палящим солнцем умыться ледяной водицей горного ключа, и как мягко лежать на склоне зеленого холма. В безграничном воображении он осязал неизвестное, но такое родное. Предчувствие. Или самовнушение. Лем никогда не ощущал дуновение ветра или зноя солнца. Он никогда не был в горах и совершенно не знает, как пахнут цветы. Но мысли настойчивым бредом относили его на воображаемую планету, где всё было знакомо, как будто он там был. Просто воспоминания по какой–то причине не сохранились. И только подсознание пробуждало в памяти отголоски утраченных картин, видений, чувств и ощущений.
– Я отправил отчет, Инспектор! – с гордостью огласил сержант, ворвавшись в мечтательную тишину начальника.
– Чудесно. – Не открывая глаз, ответил Лем.
– Отпускать Аркадию Черчель? Она вроде как не причастна к делу?
– Сколько времени она находиться у нас?
– Несколько часов, Инспектор.
– Славно… Её нужно защитить.
– Отчего же?
– Представьте себе молодую девушку, которая лишилась возлюбленного, хоть он и принадлежал другой. А любимый брат окажется арестован за то, что убил избранника сердца. Кого она станет винить?
– Думаете, Мишель Бюжо способна причинить вред мисс Черчель?
– Не будем оставлять без внимания эту вероятность. Я сам отпущу мисс Черчель. К тому же, я полагаю, ей сейчас всё равно. Женщина убита горем.
Коля кивнул головой. Он помялся в дверях немного, после чего спросил:
– Вы пойдете сегодня на праздник, Инспектор?
– Присоединюсь, но чуть позже.
– На палубе сегодня очень красиво! – Восхищался Коля, поглядывая исподтишка на начальника. – Говорят, будут ставить спектакль… Какая–то Земная пьеса. Наверняка, будет скучно. Но зато сразу после подадут напитки и начнутся танцы.
– Ты можешь взять выходной. – Лем решил не мучить юношу и прервал неумелые намеки сержанта.
– А вы…?
– А я вызову тебя, если в этом возникнет необходимость. Но я надеюсь, что праздник обойдется без происшествий.
– Спасибо! Спасибо, Инспектор! Вы же знаете, я отработаю!
– Увидимся вечером, Коля.
Сержант, подпрыгивая от радости, выбежал из участка.
Юность…
Юность требует переживать яркие эмоции. Юность нуждается в свободе, в нелепых поступках, в самостоятельности. В юности обязательно нужно творить глупости. Чтобы бесконечно радоваться и смеяться, пусть окружающим и будет казаться, будто повода для веселья никакого и нет. Но что эти взрослые понимают?..
Инспектор усмехнулся. Он тоже был юн. Ему тоже хотелось объять необъятное, озарить всех светом своей улыбки и исцелить боль угрюмых и тоскливых взрослых. Месяцы жизни прибавляют знаний, десятки месяцев наделяют мудростью, сотни месяцев лишают юношеской наивности и наделяют прагматичностью.
Инспектор тряхнул головой, отогнав бессмысленную задумчивость. Размышления о природе душевных терзаний в жизни каждого человека, как и всего социума, пусты, лишены удовлетворительных, и вообще каких бы то ни было, ответов и не имеют конца. А вот тайная жизнь Моисея требует немедленного расследования и выявления нежелательных элементов, подрывающих авторитет установившихся правил, и ставящих под угрозу безопасность корабля. Слишком уж много таинственности для открытого общества, гордо именующего себя научным.
Расследования несчастного случая на спортплощадке, кражи шоколада из аптечного склада и жестокого убийства привели Инспектора к тайному покровителю всех мелких правонарушителей. Безусловно, взлом секретного архива дело рук этого же человека.
Лем вошел в систему виртуальной жизни корабля и попытался отыскать чаты музыкальных фанатов. Бесконечные списки пестрели многогранными названиями многие из которых были на земных языках, неизвестных Лему. Те, что удавалось прочесть, оказывались бунтарскими лозунги, ругательствами, романтическими стихами, призывами к сражениям и противостоянию всему подряд. Многие чаты были полны насилия, страхов, фантазий об обнаженном теле и восхищением неразделенной любовью. Тяжелая, порой ограниченная чужим общепринятым мышлением жизнь Землян рождала в их сердцах панику и страх, а в их умах диссоциативное расстройство. Чувства накапливались, и либо люди умирали, раздавленные тяжестью собственных эмоций, либо преобразовывали накопившийся груз в творчество. Их не принимали, пытались бороться с ними, обзывали шизофрениками и запирали в психиатрических лечебницах. Но творчество рвалось наружу. Как человек не может не дышать, так художники и музыканты не могли не творить. Тысячные и миллионные толпы поклонников восхищались излияниями больных душ, жаждали прикоснуться к творцам и дрались за право обладать даже самой небольшой их частью. Почитание Землян, сумевших вырваться за рамки стереотипов, умеющих говорить о том, что тревожит миллионы, способных обличать тщательно скрываемые пороки общества, почитание их становилось культом, бороться с которым ни политика, ни религия уже не могли. Свобода мышления, свобода выражения мыслей и чувств, свобода говорить о том, что беспокоит и пугает, свобода от исторической лжи, свобода от церковных канонов, свобода в принятии решений, свобода от общественных мнений и суждений. Свобода стала новым богом, которому поклонялось человечество двадцать второго века. Абсолютная, непоколебимая, для каждого и одна на всех.