-Она билась вместе с нашим войском, и в битве эльфы сразили её, однако она успела отнять не мало жизней мрачных воинов, - рассказала Бирта, ругая себя за то, что не сумела солгать. Но, все таки, может это к лучшему? Зачем обманывать? К чему это приведет? Рано или поздно Сигюн все равно бы узнала об этом, и смысла беречь, оттягивать эту новость просто не было. К тому же Бирта готовилась к этому разговору даже после приказа Тора о молчании, она заранее знала, что не сможет упрятать эту весть, не сможет солгать просто потому, что не умеет.
-Мама… Матушка моя, - тихо произнесла Сигюн, зарываясь в подушки, начиная тихо всхлипывать. Внутри и так уже ничего не осталось, там все поникло навсегда. Сигюн потеряла всех самых дорогих её сердцу людей, никогда она ещё не чувствовала себя такой одинокой, загнанной в угол добычей, которую преследует большая, настырная беда, время от времени обрушивая на неё свой гнев. И только одно Сигюн не могла понять: за что ей все это? Она лишилась любимого мужа, лишилась родной матери, лишилась светлой, понимающей Фригги, которая заменяла ей порой всех на этом свете. Единственный, кто остался, это сын, самый дорогой Нари. Единственное, что осталось, это обещание. Обещание, которому она никогда не изменит. Обещание жить дальше, обещание, данное Локи.
Сигюн была благодарна норнам за то, что они подарили ей сына, не просто сына, а силу для дальнейшей жизни, шанс на новую жизнь, словно новую страницу в книге, чистую страницу, на которой историю Сигюн напишет сама.
Однако история создалась уже давно, очень давно, и сочинил её тот, кто привык так жить, расписывая каждый свой шаг, а после воплощая его в реальность. Главным персонажем этой книги является Сигюн, которая даже не подозревает этого, её история, её будущее уже давно предрешено, но пока не раскрыто для неё. Так должно быть. Книга уже давно написана, только пока её никто не открыл, никто не начал читать. Так должно быть. Так пожелал изворотливый Бог обмана.
…Наступила тихая ночь, которую сегодня не украсил дождь, на небе из под облаков выплывала луна, кое-где были видны проблески галактик и звезд. Дворец Одина был окутан мраком, от невероятно теплой ночи с земли поднялся легкий туман, который расстилался почти до самых гор. Нигде не горели свечи, ни в одном окне, ни в одном доме, и только в пустынных коридорах дворца на стенах блестели огни, освещавшие дорогу. Тишину ночи, которая повисла в чертогах Одина, нарушал бесшумный, почти неслышный шорох чьих-то шагов. Если бы сейчас ветер пел песню или дождь лил за окном, тех шагов не было бы слышно совсем, но сегодня словно все стихии умолкли, притихли, как будто бы наблюдая за ночным гостем, который хочет навестить свою возлюбленную, пройти в комнаты так тихо, чтобы никто не заметил, не услышал, он хочет сесть возле её ложе, открыв спящей девушке свое истинное лицо, но только все сделать так же тихо, чтобы она не проснулась и не узнала настоящей правды.
Один открывает дверь её комнат по взмаху руки, с дверных ручек, как и прежде, послушно сползают его подчиненные змеи-охранники. Они не издают ни звука, не смея ослушаться хозяина, который приставил к своим губам указательный палец. Вот он уже в комнате, и здесь ничего не меняется, разве что возле постели Сигюн никто не сидит, и именно поэтому царь и решил навестить девушку сегодня, точно зная, что не застанет там служанки или лекарши.
Всеотец переступает порог, подзывает пальцами дверь, которая, подвластная его невидимой магии, без лишнего шума закрывается. Мужчина не делает резких движений, но подходит все ближе к спящей ванке, которая мирно сопит во сне, которую уже не мучает температура, не изнуряет озноб, которая теперь выглядит почти как прежде, не считая легкой бледности на прекрасном лице, и только тоска и боль съедают её изнутри. Один присаживается на кресло возле ложе, долго он смотрит на очертания её лица в ночи, которого иногда касается отблеск серебряной луны, словно выделяя контуры её скул, губ, век. Его рука протягивается к ней, только рука эта уже совсем иная, та самая нежная, гладкая, чуть холодная, но родная. Он боится, что она очнется от его прикосновения, но не прикоснуться к ней он просто не может. В тот раз, когда он приходил, речь шла о жизни Сигюн, и размениваться на свои чувства и желания он не собирался. Зато теперь, когда беда миновала, обошла ванку стороной, он может позволить себе ощутить её теплую кожу. Его тонкие пальцы приглаживают локон её волос, затем ведут по скуле вниз, чуть задевая уголок губ, далее ладонь исследует её плечо, потом нежно опускается по локтю, запястью, наконец, находит её пальцы, накрывает их своими, чуть сжимает. Его зеленые глаза, которые горят в ночи так демонично, не могут оторваться от созерцания девушки - он слишком долго её не видел такой спокойной, такой безмятежной.
Он сидит возле неё, следя за её сном, и винит себя, понимает, что он вновь причина её страданий. Чем же он платит ей за её любовь? Слезами, болью, жестокостью. Но он не умеет по-другому, он такой, какой он есть. И он готов прямо сейчас раскрыться ей, но он не может, пока рано. И осознание этого заставляют его просто возненавидеть себя. Он снова ей лжет, он вынужден лгать, он будет лгать просто потому, что по-другому не умеет жить. Его уже не исправить, не переделать, и как бы он не старался уберечь от обмана свою любимую, он делает только хуже, только больнее. Осталось ещё чуть-чуть, скоро все изменится, все встанет на свои места, а точнее - все встанет так, как он сам захочет все поставить.
Напоследок он наклоняется к ней и осторожно, невесомо касается её своими губами, на которых после мимолетного поцелуя блеснула нежная улыбка дьявола. Заботливые руки укрыли её оголенные плечи пуховым одеялом.
-Я люблю тебя, Сигюн, - прошептал он, рискуя, что девушка проснется, но она лишь недовольно сморщилась, когда ощутила какие-то странные прикосновения, а слов она и вовсе не услышала - как же тихо они были произнесены, нарочно тихо.
========== Глава 50 ==========
Огромная колесница, запряженная четверкой вороных коней, въехала на тянущийся Бифрост осенним вечером, когда солнце уже клонилось к закату, скатывалось за горизонт лесов, укрытых золотыми шубами листьев. Небо озарилось теплым оранжевым блеском, тускловатые облака медленно плыли, меняя свою форму, свой образ. Ветер тихо шумел в кронах деревьев, сбрасывая с их ветвей последние сухие листья, которые грустно, плавно падали на землю, а потом, подчиненные тому же ветру, разлетались в разные стороны.
Золотая колесница, украшенная жемчугом и драгоценными камнями, точно поднятыми со дна великого моря, преодолела радужный мост довольно быстро и уже въезжала в столицу. Перед ней тут же распахнулись ворота, с грохотом освобождая дорогу, бегающие и резвящиеся дети прервали свою игру, чтобы взглянуть на столь величественный экипаж, даже взрослые не могли отвести глаз от столь могучей красоты. Лошади недовольно заржали, когда ездовой дернул поводья, дабы пропустить рабочего с огромной телегой, наполненной плодами и урожаем.
Вскоре экипаж подъехал ко дворцу могучего Одина. Прибывшего встретили поклоном слуги, придворные жители. Каждый второй знал, кому принадлежит колесница, от которой исходит запах морских волн, соленой свежести, словно очень долгое время она простояла на берегу океана. Подошедший стражник отворил дверку, поклонился, приветствуя царя Ньёрда. Тот даже не обратил внимание на снующих вокруг суетливых людей, которые кланялись, здоровались с ним. Он лишь вышел из колесницы, подтянул пояс, где красовались серебристые ножны, из которых торчала рукоять кинжала; его кожаный серый плащ тут же раздул налетевший ветер, а после пригладил его кучерявые волосы. Потеребив пальцами негустую бороду, украшающую его слегка морщинистое лицо, Ньёрд побрел к крыльцу, а за ним в один шаг проследовали личные стражники. У парадной приемной царя Ванахейма встретил владыка Асгарда и хранитель всех девяти миров, Один Всеотец. На лице его играла приветливая улыбка, и он с талантливо разыгранным добродушием обнял Ньёрда, а после они вместе направились к тронному залу.
После бойни с эльфами здесь давно все встало на место, давно все было отстроено, и трон теперь выглядел куда более царственно, чем был до этого. У него была широкая спинка, немного загнутая назад, сам он был очень просторным, и рядом с царем могла спокойно присесть его супруга, которой, к сожалению, уже нет в живых… На стойках рядом, гордо подняв свои черные головы, восседали два ворона, они не шевелились, и у Ньёрда создалось впечатления, что они не настоящие, будто чучела, однако сомнения его спали, когда царь громогласно произнес: -Хугин, Мунин, оставьте нас, - он взмахнул рукой, и по её велению птицы тут же вспорхнули в воздух и испарились, словно их и не было.