Это кажется почти невероятным, но и у Веры было детство.
С тех самых пор, как Вера впервые всадила ножик в лоб одному мальчику в синих шортах, ей больше всего хотелось получить пистолет.
Много лет спустя, летним днем, когда дождь все так же пахнет облепихой (у меня есть фотография такого раннего осеннего дня), мы шли, лопали белые шарики с низких кустов, и Вера рассказала эту историю. Я боялась забыть – сфотографировала. Вера говорила: я не хотела. Секунда – и ножик – маленький, с пластмассовой треснутой ручкой, украденный у отца из тяжелого ящика с инструментами, замотанного синей изолентой, – может выскользнуть и попасть кому-то в лоб.
«Будь осторожна, Женя, – сказала Вера. – Не делай так – лучше вообще нож в руки не брать». «Потому что ружье все равно выстрелит?» – спросила я со знанием дела.
«Точно».
Так вот, конечно, на площадку прибежали его родители. А у него кровь течет на рубашку, и ему очень больно. Оставаться мужчиной – когда тебе больно, он должен запомнить это и сейчас соврать. Соврать, потому что ему нравится эта девочка с неловкими пальцами, а ей нравится Мишка. Так всегда бывает, не унывай, парень.
– Не унывай, парень, – говорит ему отец.
– Успокойся, – говорит отец матери, которая на высоких тонах пытается выяснить, кто же такой меткий и куда же смотрела воспитательница.
– Отвернулась на минуту буквально, – говорит воспитательница.
– Московское время: двенадцать ноль-ноль, – говорит радио «Маяк».
– Это хулиганы, – говорит мальчик.
И Вера улыбается.
Немишка смотрит в ее глаза, и ему ужасно хочется заплакать, хочется, чтобы она пожалела его или хотя бы еще один раз ударила его ножиком, потому что потом она обязательно его поцелует, он видел это в кино, он знает точно.
Но она поворачивается к Мишке, тянет его за рукав и кивает в сторону кривой песочницы. Немишка, не мигая, смотрит им вслед, смотрит сквозь мамины руки, убирающие челку с его лба, сквозь вату и струйку перекиси, щекочущую кожу, сквозь белые халаты нянечек детского садика, полоску пластыря, липкую, как ловушка для мух. Немишка знает, что такое предательство. Ему совсем уже не больно, и кровь не течет, родители уходят за зеленый забор из кустиков акации, а воспитательница разворачивает газету. Он слышит, как она шуршит, и чувствует масляные разводы типографской краски: они с отцом часто делали из газет одноразовые лодочки. Он слышит смех Веры и глухой звук падающего на землю ножика. Он плачет. Вера говорит, что запомнила это, а вот имя его – нет.
А однажды Мишкина семья решила переезжать. Вчера они с Верой были тили-тили-тесто, а сегодня Мишка уезжает навсегда.
– Я вынужден с вами проститься, – говорит Мишка.
Мишкина бабушка – актриса в театре. Она выводит брови в узкую черную дугу, берет свою лаковую сумочку и шелестит разбросанными по всему дому страницами монологов. Они переезжают с «Белорусской» на «Аэропорт». «Аэропорт» – это очень далеко, целых две станции на метро, и Вера никогда туда не сможет приехать. Ей бы спросить его: почему?
– Из какого это спектакля? – спрашивает Вера.
– Не знаю, – говорит Мишка.
А потом за ним приезжает машина, папа сажает его на колени и говорит:
– Ну, ты попрощался с друзьями?
Вера отворачивается и начинает считать одуванчики на полянке. На ней джинсовые шорты, как у мальчишки, и руки путаются в карманах и завязываются в узел.
«Вера», – зовет откуда-то из-за спины Мишка.
Такой привычный и нелепый Мишка в клетчатой рубашке, который теперь будет жить на другом конце света. Воспитательница как-то рассказывала, что Земля круглая, и если идти навстречу друг другу, не останавливаясь, когда-нибудь вы все равно окажетесь в одной точке и снова сможете кидать ножики в песок, соревнуясь, у кого глубже войдет.
Вера поворачивает голову и как можно обидчивее косит взгляд.
– Чего? – спрашивает она и щурится от яркого солнца.
У Мишки в руках мнется как будто бы серебряная обертка от конфеты, сладкая и яркая, как серпантин. Однажды ее подруга Дашка принесла шоколадный сырок – невкусный творог в очень сладком шоколаде, – но отчего-то было так вкусно, потому что чужой. Дашка разделила его на всех, и Вере достался маленький кусочек, такой, что им даже невозможно было испачкаться, но он был вкуснее, чем мороженое, вкуснее, чем горькие шоколадки, и вкуснее, чем соленые лисички прошлым летом на даче.