Воспоминания сбивают меня с ног…
Перед глазами возникает лицо…
Его Лицо.
Моложе, жестче, с горящими карими глазами. Он стоял на арене и искал меня взглядом среди ликующих потных тел.
Габ всегда ловил мой взгляд перед боем. Ему нужно было чувствовать меня, знать что я рядом. Знать за что он борется.
Для таких как мы, нужна цель.
Надежда, ради которой стоит жить.
Ради нашего будущего.
Ради нас.
Габриэль беззвучно произносит губами одну-единственную фразу:
«Боец».
Нежно касаюсь рукой обнаженной ключицы.
Крошечный, ядовитый скорпион, навеки впаянный в мою кожу.
В самое сердце…
Скорпион… имя данное ему улицей и славой в боях.
—Навсегда твоя, —шепчу себе под нос не отводя от него глаз.
—Да начнется бой!
По щекам поползли горячие дорожки слез. Пальцы сами нашли на ключице его метку, маленький скорпион, сделанный его же руками тем самым аппаратом, который сейчас валялся у моих ног.
Стиснув зубы, в ритм бешено колотящемуся сердцу, ведомая проклятым воспоминанием повторяю про себя:
«Навсегда твоя».
Ледяной спазм тут же пронзает тело.
Дергаю головой, резко открывая глаза,сбрасывая оцепенение.
Вокруг ревела толпа, осыпая победителя восторженным гулом. Но я больше не видела ни залитой светом арены, ни Фила с поднятой рукой, ни их искаженных экстазом лица.
Моё внимание сузилось до одной точки.
До Габриэля.
Он все так же сидел в своей ложе, не сводя с меня пристального взгляда. А затем, не спеша, с убийственной нежностью, провёл кончиком указательного пальца по своей ключице, вычерчивая узнаваемый контур моего скорпиона…
И меня тут же накрыло очередным приступом…
—Руби!!
Я падаю на бетонный пол и отключаюсь.
***
Мои хорошие!
Я рада приветствовать вас в своей новинке! Эмоциональная и взрывоопасная история «Мой боец» пишется в рамках литмоба "Война бывших". Вас ждут семь разных историй, в которых любовь превратилась в жгучую ненависть, а жизнь бывших влюблённых - в поле боя. Но будут ли выигравшие в этой войне? Найдите ответы в наших история...
ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ: https://litnet.com/shrt/EELh
Глава 4: Мое восемнадцатилетие
Мое восемнадцатилетие
Габ и Руби.
Порог его нового лофта я переступила с чувством, будто вхожу в священное место. Воздух здесь пах бетонной пылью, воском и дешевыми сигаретами.
В центре огромного пространства, под голыми балками, на бетонном полу лежал широкий матрас. На нём, как чёрная лужа, струилось к полу атласное покрывало, а вокруг горели сотни свечей. Их трепещущий свет дрожал на стенах, превращая комнату в гигантскую сцену.
Габ протянул руку.
Я вложила свою ладонь в его, и он осторожно потянул меня на себя.
Мое сердце билось уже где-то в горле.
Его пальцы нашли пуговицу моей старой джинсовой куртки. Он медленно, с тихим, ритуальным шорохом, расстегивал ее, словно разворачивал долгожданный подарок.
Каждое его прикосновение было уроком.
Он освобождал меня от одежды, снимая слой за слоем мою наивность…мой испуг… мою броню.
Когда куртка упала на бетон с глухим стуком, его ладони скользнули под тонкую ткань моей футболки. Его тёплые ладони были неожиданно нежны.
Он медленно потянул ткань вверх…
Я зажмурилась, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённой кожи.
Габ заставил меня поднять руки, и футболка с легкостью соскользнула, унося с собой последние следы стыдливости.
Он опустился на колени передо мной. Его пальцы умело расстегнули мои джинсы, металлическая молния расползлась с шипящим шепотом. Он стянул их вместе с нижним бельём одним медленным движением вниз, помогая мне шагнуть из кольца ткани.
И вот я стояла перед ним голая и дрожащая, залитая светом сотен свечей, а он, всё ещё одетый, смотрит на меня снизу вверх.
Его взгляд был не похотливым, как у всех из нашей отбитой компании, а изучающим, почти благоговейным. Он водил кончиками пальцев по моим щиколоткам, икрам, поднимался к бёдрам, затем очерчивал рёбра, срывая мои тихие стоны, которые вырывались без спроса.
— Бойся, Руби, —неожиданно тихо сказал он, его голос казался густым, как сахарная патока. — Но не меня. Бойся этого. Того, что ты сейчас чувствуешь. Потому что это и есть жизнь. Голая, ничем не прикрытая. Острая. Как лезвие.
Только после этих слов он поднялся и снял свою футболку. Не сводя с меня глаз, он уложил меня на чёрный шёлк, который оказался холодным и скользким, как поверхность ночного озера. Габриэль не набрасывался, он не спеша покрывал меня собой, давая привыкнуть к его весу. К его жару. К новой шкале ощущений.