В голове звенела пустота и абсолютная отрешенность. Мутило. Хотелось банально в туалет, но не было сил даже подняться. Война закончилась, по крайней мере, для него. Железный характер и хватка бывшего вояки на гражданке высоко ценится. Еще не поздно уйти. Что сказать отцу – решится само собой. Слова найдутся. Но не сейчас. Сейчас просто хочется закрыть глаза, уши заткнуть и зареветь, как малое дитя. Рыдать в голос, как никогда в детстве. Когда отец лупил ремнем, и надо было зубы стиснуть и молчать, иначе будет больнее.
Желудок скрутило, горло замкнуло спазмом. Курин едва успел перекатиться на руки, и его вывернуло наизнанку. Зверь пережрал крови и смерти. Человека нещадно рвало.
– Вот так вот, – тихо вздохнул где-то за спиной старческий голос. Курин дернулся от неожиданности, но даже не смог вскочить на ноги. Голова закружилась так, что перед глазами вспыхнуло, руки-ноги стали ватными, и стоявший на карачках боец неуклюже грохнулся.
– Б…! – только смог выдохнуть Курин.
– Угу, – грустно согласился обладатель стариковского голоса. – От крови пьянеют. Переберешь – и отравишься.
В нравоучительной речи явно слышался кавказский акцент. Местный, значит. Курин даже не мог пошевелиться, его будто придавило каменной плитой, мышцы залило свинцом, веки стали каменными. Он валялся, чувствуя мерзотный запах того, что извергал из собственного нутра, и ни черта не мог с этим состоянием сделать. Понимал, что еще секунда – и ему каюк. Старику надоест умничать и он сделает то, за чем пришел.
– Давай уже, вали меня, – едва шевеля языком, произнес Курин.
– А зачем? – философски спросил старик, – Мало, думаешь, тут мертвецов? На твою долю, солдат, тоже мертвечины достанется, насмотришься еще. Сам помереть захочешь, когда увидишь.
– Че ты, блин… – договорить Курин не сумел, поперхнулся словами. Не по-стариковски сильные руки подхватили его подмышки. Сознание вздрогнуло и провалилось в темноту.
Александр Курин, питерский олигарх и бизнесмен, устало потер виски. Булькнул коньяка в стакан и медленно выпил. Он не признавал питья залпом. Раз уж заливаешься, то чувствуй, что именно отравляет твой бренный организм.
Михалыч смирно сидел в кресле напротив хозяина и пролистывал какие-то бумажки. Не мешал.
– Уверен ты в своих бойцах, старый черт? – вдруг ни с того ни с сего спросил Курин. И укусил начбеза жутким взглядом.
– Гарантии даже господь бог не дает, – попробовал философски отмазаться Михалыч.
– Я не к нему с вопросами обращаюсь. Если б на господа бога одного надеялся, сейчас бы уже сам на небесах куковал. Зарплату я тебе лично плачу, и с тебя лично спрашивать буду. Уверен?
– Да что ты так всполошился-то? Двадцать лет ты за этого мракобеса малолетнего не боялся, а сейчас начал. Стареешь, малый.
Курин на фамильярный тон старика не обратил ни малейшего внимания, привык. Михалыч при нем был еще тогда, когда Сашка Курин только начинал с челноков. И бывший вояка только осваивался в свежем, кипящем мире рыночной экономики девяностых. Поэтому без сантиментов обходились уже давно. Но только в приватной обстановке. На людях они общались цивилизованно. Сейчас слушать было некому, и потому разводить дипломатию не хотелось.
– Михалыч, я не старею, я помираю. И ты это прекрасно знаешь. Сколько мне дали? Год?
– А ты и веришь?
– Да если б даже не верил, один хрен. Никто не вечен. И родить второго я уже не успею. Молодой был дурак, не соображал, куда надо инвестиции по самые яйца вложить. А сейчас уже все, уже, прости, не могу. У меня один Темка и остался. Знаешь, какой бы ни был, говнюк и мракобес, но родной же. Нашему гребанному государству я копейки не дам после того, что они со страной сделали, во что превратили все это, – он устало махнул рукой в сторону окна. – Считай меня старым маразматиком, но все, что я заработал – честно или нет, хочу передать тому, кого сам же и породил.
– Ну так не отпускал бы его никуда.
– Я слово дал, что мой сын никогда не будет как я, воплощением несбывшихся планов отца. У него своя жизнь и право выбора. Никаких больше династий. Хочет на сцену – пусть катится.
– Но сейчас-то ты от него что хочешь?
– Понимания хочу. Он привык к той жизни, которую я ему обеспечил своим баблом. И что на своих концертах он столько не заработает. А барахтаться в нищете не сможет. Или он сейчас учится, пока я жив, управлять готовым бизнесом, или, когда я помру, будет поздно. Разворуют к чертовой бабушке. А его самого грохнут. И ты не поможешь.
– До этого еще дожить надо. Врачи всегда перестраховываются. Одному такому сказали, месяц жизни даем. Так он уже второго и родил.
– Не суть, я пессимист. И рассматриваю худшие варианты, чтобы к ним подготовиться.
– Ну и готовься нормально! Ты что вообще удумал? Раз тебе так тревожно за Темку, так и приставил бы нормальную охрану, а не эту… святую троицу! Я когда их нанимал, особенно ту капитаншу ненормальную, у меня сердце кровью обливалось – от нее в первую руку жди беды, ведьма чертова!
– Вот потому и нанял, что ведьма. И не сметь перечить. Знаю, ты в чертовщину не веришь. И я не верил, и открещивался как мог, у меня тоже, знаешь, воспитание советское. А на Темкины увлечения всегда смотрел сквозь пальцы, потому что тоже считал все это хреновиной дяди Левиной.
– А сейчас передумал?
– Сейчас передумал. И знаешь, сейчас я действительно за него боюсь. Ты помнишь, я тебе рассказывал. Али забыл?
– Ты много чего рассказывал.
– Тот мужик как сказал – ваши собственные дети будут умирать на ваших глазах, и вы, прежде чем в могилу сойдете, увидите их смерть. Я раньше об этом не особо думал, а сейчас… Сейчас я сам, считай, одной ногой уже в землю закопался.
Курин снова приложился к стакану. Завтра выходной, можно и лишку тяпнуть. Хотя, конечно, врачи запрещали. А с какого хрена запрещать, если это ни рожна не поможет? Неоперабельный рак. Все, финиш. Хоть миллиардами ворочай, хоть разорись – а все равно ляжешь в гроб раньше срока. Что теперь толку беречь здоровье и париться на тему лишних ста граммов?
– Мужик ему сказал, – заворчал Михалыч и тоже потянулся к пузатой коньячной бутылке. В конце концов, разговор по душам начинается, можно и чуток принять для должного настрою. – А ты, значит, двадцать лет и думать забыл, и теперь только припомнил!
– Он ко мне во сне пришел. И еще раз сказал. В этот раз очень отчетливо пояснил, что тогда не пошутил.
– Потому ты весь этот балаган и затеял? С ведьмами, берсерками и несостоявшимися вампирами? Я пока читал всю эту чушь в досье, думал, что в детство впал. Сказочки бабушкины.
– А хоть бы и сказочки. Славик опытный боец, Меркулова – капитан. А Толик как был возле Темы шакалом Табаки, так и пусть остается. И что-то мне подсказывает, что эти мракобесы друг друга поймут лучше, чем мы их.
– Лучше бы он тут сидел и не высовывался.
– Да не будет он сидеть дома! – рявкнул Курин, – И я не дам. Сказал же, никаких приказов. Пусть живет, как хочет. Я только помочь могу. Мне вообще неважно, в Питере Темка или в Москве, хоть бы и на северный полюс поехал, без разницы. Сейчас такое время, из дома нос высунь – без носа останешься. Потому и отпустил. В родном доме тени от забора бояться начнешь, если только и думать о том, где тебя костлявая прихватит. Пусть живет, пока живется. Другое дело, что вся эта чертовщина мне покоя не дает никак. И не могу ведь понять, как с ней справиться. Все, что в моих силах – дать ему людей, которые, может быть, хотя бы разберутся.
– А покопаться в архивах, пошукать? Может, что полезное найдется?
– Откуда в архивах такая инфа, старый? Да и на кой черт, сейчас больше пользы от нашего долбанутого Толика. Он на своих форумах больше может накопать, чем все твои архивные черви в своих сталинских тоннелях.
– Это верно, – согласился Михалыч. – Таки объясни мне, бестолковому, хоть раз, но по-человечески, что там у тебя за терки с мужиком приключились?