— Эмили, слепая ты курица, — доносится еще один голос. Ворчливый и… Беспокоящийся?
Голос Марка.
Он здесь. И сейчас помогает мне встать с асфальта, на который я приземлилась, упираясь на ладони. А я в каком-то оцепенении позволяю себя трогать, обнимать за талию, стряхивать пыль со штанов - слава Богу, что передумала про платье в последний момент - а ещё брать мои ладони в его и всматриваться в них, точно Марк судьбу сейчас загадает.
— Ладони все изрезаны, — вынесли мне вердикт, а мне хоть бы каплю боли почувствовать. Все, что мне сейчас доступно это тяжелая рука на талии. И запах корицы. И горячее дыхание на лице. Пахнет кофе. Запахи сводит меня с ума.
— Ты не смотрела себе под ноги? Совсем потерялась?
Только Мэри фыркнула, но под острым взглядом матери заткнулась и выдавила из себя максимум участливости. Просто заткнулась и то хорошо.
— На ровном асфальте, — чужие, лишние нотки с голоса исчезли, как только родные оказались рядом. Остался острый язык и намеренная насмешка.
— Не надо, — прошептала я зачем-то. — Мне больно.
Отняла свои ладони. Одна из них вчера дважды приложилась к щеке из-за…
О, нет, вспоминать сейчас не самая лучшая идея. Но поздно, щеки загорелись.
— А ты думаешь мне нет? — очень очень тихо.
Вздрогнула. Вскинула взгляд. Ни следа почудившегося шепота. Ветром повеяло что-ли?
— Что не надо? Да забудь ты про гордость и дай посмотреть.
Про какую гордость? О чем он? Что происходит?
— Марк, а как ты здесь оказался? — Мэри давно дала понять, чью сторону она выбрала.
— Сбежал из концлагеря и вообще… Раны надо промыть.
И я сама могу промыть. Пусть только отойдет и смотреть вот так перестанет.
Бездна, почему я только всматривалась, искала что-то? Смотрела бы себе под ноги и не утонула бы в том омуте из щемящей нежности.
Марк так быстро меняется. Показывает, что хочет. Читает людей и ловит момент. Возможно, мама с сестрой в этот момент отвернулись, но для меня картинка уже запечатлена в долгую память.
Я тут же смежила веки. Не хочу смотреть. Не хочу знать. Представлю, что я нахожусь во сне и возьму ситуацию под контроль. Вот сейчас успокою дыхание и спокойным голосом всех разгоню. Не маленькая, разберусь.
Да только вот голова закружилась сильнее и руки уперлись в крепкие плечи. Под пальцами мышцы тут же напряглись. Лицом уткнулась в грудь, пахнущая корицей. Запах сильнее проник в ноздри и теперь к головокружению добавилась тошнота. Она подкатила к горлу и едва остановилась. Что со мной?
— Ей плохо?
Это Машка. Уже искренне и неверяще. Вот чудная, я тут кишки готова выплюнуть и, представь себе, вовсе не из-за прихоти.
— Я отведу ее в уборную. Мы вас найдем.
— Да, детка, конечно, идите.
Легкость, с какой мать отпустила нас вместе, заставила задуматься. Она знает какие именно отношения связывают нас с Марком? И если знает, то насколько подробно?
Внутри здания было прохладно. Что немного мне помогло, тошнота исчезла. Но на мой случайный полувздох, Марк отреагировал по своему.
— Тебе плохо? Давай я понесу. Будет быстрее и тебе легче.
— Нет, Марк, я сама. И больше не трогай меня.
Только бы не вспоминать как его пальцы бережно проходились по икрам, коленям, бедрам. И вчерашний поцелуй-момент. Он случился так быстро, словно его и не было.
— Снова дашь пощечину?
Он намекает на… ? Он хочет поговорить со мной? Об этом? Ладно.
Ноги сами остановились, а ярость, кипевшая внутри из-за слабоволия развернула тело.
— Дам, — огрызнулась в ответ. — А если тронешь меня еще раз, схватишь или попробуешь…
Слова закончились так резко, как если б зимний ветер сорвал сухой листок.
— Поцеловать? — его бровь изогнулась в ожидании ответа или моей реакции, а я просто сдулась. Гнев и злость затерялись в безоблачной погоде.
— Ты так легко об этом говоришь! — что впечатляет и обезоруживает.