Большие ножницы соскользнули с ладони и с громким визгом ударились о кафель. Мама отругает, если увидит царапины, но мысль потерялась на грани рождения. Что волновало больше, так это брат за спиной и наша вторая встреча за закрытой щеколдой. Я знала, что не смогу отрезать длину, да и избавиться от черноты тоже. Но знала, что Марк единственный кто поддержит и поможет. Либо объяснит, либо сам отрежет. Он единственный понимает меня, поймет.
— Повернись ко мне, — тихий голос действует на меня как приказ. Один шаг и пока еще приличное расстояние тает под гнетом неконтролируемого жара.
Нежное касание к щеке и я вздрагиваю. Марк отводит белую прядку за ухо, открывая пылающее лицо. Смотрит пристально, неотрывно, а у меня дыхание перехватывает. Наклоняется. Теперь дыхание щекочет нос, обжигает губы, как будто он к ним прикоснулся. Собственная мысль бьет по натянутым нервам и я быстро закрываю глаза, как если мне все снится.
Нельзя, но как же он манит.
— Эм… — короткое имя как отчаянный выдох. Что мы делаем? Когда это началось? Кто первый понял? А кто осмелиться поставить окончательную точку и разрубит канаты, пока еще молодые и спутавшиеся?
— Эм, это ты не понимаешь. Ты сводишь меня с ума. Сводишь с ума нас. Твои волосы как напоминание, что мы не родные. Даже рядом не стояли. Они дают мне право думать, что я делаю все правильно.
— А что ты делаешь?
— Добиваюсь тебя.
— А это уже не так?
— Не так. Когда я попробую поцеловать тебя, я хочу чтобы ты ждала с открытыми глазами.”
Выныриваю из омута памяти и замечаю почему я оказалась несколько лет назад. Марк смотрел так же обжигающе горячо, со смесью неуверенности и одержимости. Как тогда. А в моих глазах, уверена, отражается тот же вопрос. Можно ли?
— Парень значит?
— Да.
Сглатываю. Под его цепким взглядом сейчас я готова выдать тайну международного уровня. Я боюсь его вопросов.
— Давно?
— Три года.
Теперь сглатывает он. Знаю, это больно. Я смотрела его фотки с дюймовочкой и кусала ладони. А потом шла к психологу и говорила, что вылечилась.
— Вы целовались?
Вот вопросы, которых я боюсь до дрожи. Я сломаю его. Я уже сломала. В его глазах лед набирает синеву. Веет холодом. И лишь пальцы на шее теплые. Хочется зажмуриться и впитать в себя как можно больше, пока я не выдам очередную правду.
— Да, — выдыхаю.
Пальцы сжимаются на шее. Некрепко, но ощутимо. Но оковы не позволяют сдвинуться. Не могу. Может не хочу? Я так долго скучала по его прикосновениям. По его пальцам, по его дыханию. Которых было непростительно мало. И еще долго буду скучать. После свадьбы я уезжаю, но Марк не должен об этом знать. Отец сдержит слово и возьмет сына под крыло, в семью, в бизнес. Его место ждет. Давно ждет.
— Вы трахались?
Звуки получаются с натужным скрипом. Марк намеренно грубит. По другому не может. Яд стекает с его слов, как воздух напичкан кислородом. Но вокруг нас ксслород напитан ядом и пропитан ложью.
Ложью, что мы не брат и сестра. Ложью, что нам можно любить друг друга так, как не принято в обществе. Ложью, будто отец позволить жить нам обоим вдвоем.
— Да, — забиваю крышку своего гроба.
— Что да? — Марк рычит. Не может поверить.
Я тоже не могу поверить. В свою игру. Как она искусно мне дается. Будто я самая черствая эгоистка и лживая стерва. А все потому, что еще вчера, смотря в его глаза, я прямым текстом прочитала в них, что Марк не раскаялся и не изменился. Все, что изменилось - это седина у родителей и болезнь Машки. Даже обида не стерла воспоминания о тайных постукиваний и признание в подсобке. И все что мне остается, так это остервенело отрезвлять его и себя.
— Да, мы трахались, — цежу довольно громко.
— Проклятье, Эм…
Марк шарахается, как от чумной. Отнимает тепло вместо в рукой. Взгляд мечется по залу, выхватывает одновременно все и ничего. Пустой, бессмысленный, отчаянный. В воздухе витает последний вопрос, который должен, просто обязан зажить своей жизнью. Либо прозвучит и взлетит, либо так и умрет в молчании под гнетом сомнений и терзаний.