Передернула плечами, захотелось освободиться от тяжести слов и знани. И зачем я только ее читаю?
— Знаю, — решив, что поздравлений хватит, я развернулась, чтобы уйти.
Я почему-то думала, что утро невесты должно быть другим. Более шумным что-ли, веселым, где каждый думает и обсуждает молодоженов. Хотя скоро приедет визажист с фотографом, они наведут суету и беспорядок, гости отвлекутся, а я смогу закрыться у себя вплоть до самого выезда.
Сейчас мое лицо сплошная восковая маска, на которой ничего искусственного не держится. А сама я на пороховой бочке, которой хватит даже одна крошечная искра. Как я могла признаться, что, прости меня бездна, трахалась с кем-то? Одно только слово стоит десяти литров краски на лице.
— Ты все знаешь, что касается Марка? — Маша поймала меня уже у выхода. Зуд на кончике языка я подавила на месте. Осталось немного.
— А ты, сестра?
— Что вы скрываете от меня?
— Тебе это не понравится.
— Это несправедливо. Наша семья рушится, а ты все шутишь и масло подливаешь в огонь.
Обвинять меня, когда на горизонте стоят два силуэта, было зря. Вспыхнуть не составило труда.
— Ты боишься, что сделала неправильный выбор, прощая измену Глеба?
Не удержалась. Царапнула в ответ. Чтобы увидеть шок и неверие в глазах. Вот так вот. Неприятно, сестра?
Как же самой тошно, но кто ей дал право так со мной разговаривать? Даже в день ее свадьбы.
— Ты, Эмили, плод мести и предательства. И должна сама понимать, что такое прощение, — Мэри процедила, точно выплюнула сгусток злости.
Я задела ее сильно, но слышать такое от сестры было обидным, даже если это правда. Разве ребенок виноват в ошибках и последствиях взрослых людей?
— Прошу заметить, что твой отец, слышишь, именно твой отец вполне обдуманно решил нагулять ребенка и привести его в дом.
— Да, вот именно. Тебя приняли. И вполне хорошо. Ты росла в любви и в достатке.
— Ты обвиняешь меня в этом?
Абсурду не было предела. Если она посмеет высказать, что родители любили ее меньше, чем меня… Да, меня приняли. Нагулянного на стороне ребенка. Брошенную собственной матерью. Прошло немало времени в одиночестве, детских страхов, терпения, уроков, чем я осознала важность собственной фамилии. Даже ненавистный психолог участвовал в становлении той необходимой мысли в голове. Что я Гронская.
Вздернула подбородок, распрямила плечи, взглянула как можно холоднее. Как самая настоящая Гронская. Пусть только попробует поделить нас на принцессу и отброса.
— Марк тоже нагулянный, — выдохнула сестра, более спокойно. Видимо, что-то прочитала на моем лице. — Имеет точно такое же право быть в семье, а не отвергнутым и забытым.
— Он сам в этом виноват.
— Как ты можешь быть такой стервой?
Боже, как же я устала нести правду. Бороться с само собой и с Марком одновременно. Он как танк в броне. Захотел - сделал, добился, получил. Я была в его власти. А захотел - принял наказание, уехал, забыл, стер себя, вырвал с мясом. Не думая, что человек без него остался тенью. Что спустя пять лет та тень все также преследует и периодически набрасывается с оглушающей болью, как голодный хищник на овцу. А потом он вспомнил и вернулся, и теребит раз за разом рану в душе, не думая, что новая боль будет просто смертельной.
Я стерва?
Как он вообще осмелился меня поцеловать? Вот так просто? Человека, которого оставил с разорванными ошметками мяса вместо сердца и которого он ни разу еще не касался по настоящему полно и чувственно?
Да, я еще покажу какой стервой могу быть.
— Я Гронская, Маш. А еще плод мести. Мне с рождения положено быть стервой. И лучше бы тебе поскорее сменить фамилию, иначе Матвей с Анной открестятся от тебя, как от заразы.
— О чем ты?
— Я собираюсь оставить здесь все, что возможно до поездки в Эдинбург.
— Марк заслуживает этот университет куда больше чем ты.
Этот университет - ссылка, о чем никто не предполагает. И Марк уже свое отсидел. Жаль только, что разница моего города с его в пару тысячах километрах.