— Но ты не можешь проверить...
Как удар. Марк отшатывается, сжимает зубы так, что слышен скрежет. Смотрит так пронзительно, что была бы я бабочкой, трепыхалась бы пришпиленная к стене.
— Ты даже поцеловать меня не можешь, Марк, — устало вздохнула, а после захотелось хохотать.
Боже, я никогда так громко и надрывно не смеялась, что аж слезы брызнули. Мама вновь будет ругаться, если увидит испорченный макияж. Хотя, нет. Уже нет…
Она больше не хочет меня видеть.
По-моему причина моего состояния была вовсе не в мартини, в этой маленькой бутылочке, которая помещается в ридикюль, граммов то кот наплакал. Планировала ли я прощаться с тайной? Я представляла себе пару раз: и за семейным ужином, и за закрытыми дверями, пару раз казалось, что нас тупо поймают и тогда уже не отвертеться. Да что там отвертеться, камень с души свалился бы. Но каждый раз рядом был Марк, стоял за спиной и держал за руку. Или целовал… при всех…
Ох, да что угодно. Только не зона отчуждения и ненависти, за которой оказалась совсем одна.
Смех прекратился так же резко, как начался. Посмотрела сверху вниз на притаившегося в своей мрачности парня, сжимающего ладони с вздувшимися венами брата, бессильного и ненавидящего меня за правду .
— Марк, я бы хотела сказать, что все кончено. Но у тебя дюймовочка, у меня Коля и Эдинбург. Ничего не было и не будет. И мама все знает…
— Я ему челюсть выбью, обещаю…
Сам хруст сжимающихся пальцев в крепкую ладонь не оставлял возможности сомневаться в этом.
— Стой! Что ты сказала? — волн глухой ярости сменилась удивлением, а после пониманием. Это как солнце выглянуло на миг и снова спряталось за грозовой тяжелой тучей.
— Сколько вас можно искать? Молодожены приехали, живо по местам.
— Отец, дай нам минуту.
Я аж рот открыла от наглости или скорее тупости Марка. Надо бы ему вразумить, что если он хочет остаться под крылом отца, не надо просить минутку, когда он со мной в радиусе десяти метра совсем один.
— Я иду, папочка.
На хмурый взгляд из-под насупленных бровей я ответила вполне невинной улыбкой.
— Я держу свое обещание, не волнуйся, — шепнула рядом.
13. Марк
Глава 13. Марк
Отполированные грани стекла поблескивали на солнце, создавая блики по зеленой траве. Хотелось поднять темно-синюю бутылку с земли и треснуть им по башке. Себе, может как-нибудь да разберу ворох вопросов, гостям всем подряд, чтобы свалили и не мешали это делать. И тому прыщу. Два раза. А то все десять, за каждый раз, когда его имя вылетало из уст моей сестры.
“И мама все знает…”
Эмили же пошутила? Иначе откуда? Отец? Сильно сомневаюсь. Казалось, до сих пор в глубине его тяжелого взгляда можно разглядеть сомнения в увиденном, если конечно выдержать его взгляд. Иногда пот прошибает спину как градом молодой побег.
“Все кончено…”
“Ты трус.”
“Даже поцеловать не можешь.”
— Ууу, — завыл я вслух, схватил бутылку и замахнулся так сильно, как чувства раздирали изнутри. Она вдребезги разлетелась, ударившись о толстое дерево. Кора потемнела от жидкости.
Стоял как дурак и молчал. Бездна проглоти, почему я не могу поговорить с ней, как я того хочу? Ответить ей “почему”.
Я боялся. Поцеловать боялся. Я дотронуться даже боялся. Да что там, намекнуть на свои чувства боялся. Быть отвергнутым не так страшно, как высмеянным. Высмеянным ею.
Она казалась мне бабочкой, редкой и слишком уникальной, чтобы схватить и тем самым покалечить. Но слишком хотел, чтобы она осталась. Устраивал ловушки, манил и соблазнял. Мне было мало, чтобы она соблазнилась. Я хотел, чтобы эта бабочка сама прилетала на опасный для ее крылышек огонек. И никак не мог дождаться. Сгорал сам в собственном огне, подыхал и возрождался, едва чувствовал ее близость. Тянул к ней незаметные щупальца, трогал волосы, угощал чаем из собственной чашки, смотрел как ее губы дотрагиваются бортиков, где недавно были мои и содрогался от нежности. Хотел большего, но чуть что и она всегда закрывала глаза, словно боялась. Боялась себя.