Мама так неожиданно выскочила передо мной, чтобы я опешил. Или это из-за той фразы Эм, что мать все знает? Прищурившись, попробовал прочитать ее скрытые эмоции. Увидел волнение да и только. Не о чем мне было волноваться.
— Мам, потом…
— Постой с нами, сынок. С родителями. Давай пошли.
И меня схватили за руку так резко, что я противиться просто не мог. Ну пошли, так пошли. С Эмили я еще успею поговорить.
У алтаря батюшка читал молитву, слова которого певуньи превозносили до каждого уголка храма.
Я снова взглянул на Эмили. Та же самая улыбка, будто приклеенная. Тот же влажный взгляд.
— Ма, а что она там делает?
— Кто?
— Эм! Зачем она стоит за молодоженами, а мы здесь стенку подпираем?
— А, да просто. Ты лучше расскажи, тебе нравится как украшен храм?
Мои брови взлетели, словно ветром подуло. Посмотрел на нее с немым вопросом, который просто если вылетит, черт дернет меня за ногу прямо в церкви.
— Марк, можешь не отвечать. Она такая с самого утра… Не обращай внимания, — невозмутимости отца можно было позавидовать. Назвать жену “ненормальной” с кирпичом вместо лица. А маме хоть бы зашло. Она продолжала теребить золотую брошь на платье, незаметно, но если присмотреться, как-то дергано и при всем этом улыбалась на все тридцать два. Должно быть сильное волнение.
С утра, значит, говоришь?
— Мама, ты себя чувствуешь хорошо?
— Конечно, все хорошо, — и на последнем слове улыбка ее на миг погасла, всего на доли секунды. Отец ничего и не заметил.
— А что утром произошло?
— Не было ничего, я ничего не знаю, — ляпнула она быстро и поняла, что лишнее.
Глаза расширились, сияющая улыбка растворилась в хмурых складках, в морщинках около прищуренных глаз и в цепкой хватке пальцев, сжатых до бела. Маму как подменили.
Отец слепой или только им кажется? Да и я хорошо отличился. Нашел удобный предлог и прикрыл им страх. Страх быть пойманной. На чем? Уже догадываюсь.
Надо закинуть последний крючок и если дела обстоят так отчетливо хреново, надо будет действовать решительно. Все всё знают кроме меня с ней вдвоем. Просто охренительно.
— Я подойду к Эмили.
Крючок был явно толстоват. Они оба, что странно отец тоже, поморщились.
— Не мешай батюшке читать молитву.
— Она не успела передать тебе телефон.
— Нет, успела, стой здесь и не мельтеши.
Это ложь. И подбешивающая на порядок манипуляция.
— И где он? — смотрю вопросительно на ее пустые руки, даже маленькой сумочки на плече не было.
Взглядом отец дал понять, что согласен с матерью. А именно, чтобы я не подходил к Эм ни под каким предлогом.
— К чему это все? — спросил я неожиданно. Не сказать, что для себя. — Этот дешевый театр.
Невозмутимость отца слетела как сухая листва под порывом ветра. Колючий взгляд впился в лицо.
— Если ты еще шаг сделаешь… — сквозь зубы.
— То что? Выгонишь меня из дома? Лишишь денег? Спасибо папочка, — пробежавшую судорогу по лицу я не смог остановить, — переживу. И чтобы вы знали, это Мэри позвонила и позвала меня на свадьбу. И вообще, с чего вы взяли, что имеете право говорить со мной, учитывая ваше обоюдное молчание за пять лет, твое, мам, особенно.
Злость так и выплескивалась точечными сгустками, прорывалась в голосе рычанием. Обещал себе сдерживаться, но, видит Бог, довели лживым театром.
— Сынок, побойся Бога, — запричитала мать. — Что ты такое говоришь?
Мой взгляд зацепился за нее.
— Твоему сыну двадцать три, мама. А с семнадцати вполне самостоятельный человек. Будете указывать мне что делать, я сделаю тоже самое для вас. И сами побойтесь Бога, лжете и изменяете другу к другу как дышите, а виноватыми выставляете нас.
— Довольно, — окрик отца пронесся по залу, поднялся до куполов, да там и затих.
Спиной почувствовал десятки заинтересованных взглядов. А парочка будто ножи метнула. И попали. Сестра или Эмили? Может Святой Дух за спиной? За непотребные домыслы.
— … поцелуйте икону в руках в ознаменовании того, что брак совершается перед лицом Божиим, в Его присутствии, по Его всеблагому Промыслу и усмотрению, — закончил фразу священник, не обращая на нас внимания.