В голове тут же всплыла картинка - шокированный взгляд гостей в зале, белое полотно вместо лица у матери, неверящий, а после мучительно отчаянный взгляд отца, в ушах зашумело как недавно от ветра, только в шуме явно присутствовал шепот, а в нем осуждение, ядовитое клеймо позора.
Смахнула картинку, вернулась в реальность и утонула в черном омуте глаз, медленно приближающихся ко мне.
Еще ближе, горячее дыхание расползается на щеках, гладит гладит скулы, лоб.
Мягкие губы приникли к моим и дрожь прокатывается по всему телу.
Мне все равно на всех подряд. Все равно на мнения людей. Все равно на взгляды и шепот.
Мне нужен только он и его губы на моих.
Жадный, до безумия горячий язык вторгается в мой рот, пряча у себя мой выдох.
Мы целовались как два ненормальных, два голодных путника, дорвавшихся до воды. Посасывая губы, кусая, рыча, задыхаясь, но не останавливаясь.
Мои пальцы в его волосах, на шее, вниз по спине, вонзая в каменные мышцы ногти очередной раз, когда нижняя губа оказывается в плену у жадных губ.
Его руки на лице, хаотично трогают, исследуют, прочерчивают каждый изгиб.
— Черт. Это даже лучше, чем я себе представлял…
Один вдох, чтобы продолжить эту безумию.
Чтобы его руки опустились уже вниз, к шее, по спине, к бедрам, вверх, вниз и пальцы уже теребят резинку тонких трусов.
— Стой, стой… — упираюсь ему в грудь. В глазах поволока, ничего не видно, лишь его хмурое лицо от непонимания и красные с каплями крови губы. Смотрит пристально, неотрывно.
— Ты права, не стоит. Нам не стоит…— пятится он, разрывая этот тяжелый взгляд.
Грудь его ходит ходуном. Руки сжимаются и разжимаются. А мои поправляют подол платья, трясутся хуже алкоголички в завязке.
В животе спиралью закручиваются органы при одной мысли, чем мы занимались. На улице, при свете дня, когда где-то недалеко ходит наш отец и готов пристрелить одного из нас на месте.
Щеки полыхают жаром, так же, как и между ног. Это место горит, пульсирует и я не знаю, что делать. Ерзаю на месте, вжимая бедра друг в друга и не могу сдержаться, стон вырывается из горла.
Марк вскидывает взгляд. Меняется на глазах. Обреченный и поникший он тут же преображается. Улыбка трогает губы, глаза. В глубине черного омута отражается настоящее безумие. То самое, которое отодвинуло щеколду ванной двери вправо.
— Давай, — шепчет он, улыбаясь, как-то, плотоядно.
— Что? — не понимаю его.
— Ты же хочешь. Я вижу. Я сам весь горю. Но нам нельзя… Не так… Не здесь. Но картинку я хочу получить здесь и сейчас, — облизывает свои губы, как объевшийся кот.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала?
Это напоминает…
— Помнишь душ? Я говорил, что тебе делать и ты делала. Давай, Эм. Дай мне картинку твоего оргазма.
Одно слово и меня кидает в новый жар. Будто предыдущий не изъел меня внутри. Будто было недостаточно его гулящего от возбуждения взгляда, который срывал на мне платье, обвивал шею, ключицы, грудь, горящую, как на углях.
— Помню! — выдыхаю я и закрываю глаза. На автомате…
— Неет, — слышу резкое, а после чувствую на лице его горячее дыхание.
Марк вновь так близко, что я чувствую его учащенное сердцебиение. Слышу, как сжимаются кулаки. Он не трогает меня. Только смотрит. Ждет и неотрывно смотрит. Дышит тяжело, часто часто. Вновь установил дистанцию, сожрет взглядом, но не притронется.
А меня обжигает догадка. Я снова закрыла глаза, снова отгородилась от него, стараясь переключиться на свои чувства, держа на поверхности, что Марк мне брат, и видеть его значит принимать реальность.
— Я не могу, — выдавливаю из себя. Под его взглядом хочется отпустить контроль и сгореть. Так и будет, я уверена. Но сейчас не могу.
— Зачем ты мне не сказала, Эм?
Он говорит про мой несостоявшийся отъезд. Мне так плохо, так жарко между ног, что я отчаянно пытаюсь продлить пытку, сжимая бедра.
— О нет, дорогая, — его слова как насмешка.
Марк обвивает ладонью мои запястья, убирает над головой, вжимается в меня в меня так сильно, что животом чувствую его возбуждение.