Укромное место оказалось ловушкой. Слева высокая стена из больших и круглых головок сыра, а справа… Туда даже взглянуть опасно. Как я мог сюда вообще забраться? Решаю двигаться насколько можно ближе к сырам. Лучше обрушить половину подсобки, чем украсть воздух, предназначенный дражайшей коллекции вина.
— Марк, — кричит сестра, дрогнувшим голосом.
Я замираю.
— Осторожнее, — просит она, уже мягче.
— Зараза, я подумал, что все таки разбил, — ругаюсь я размашисто. Чего так пугать?
С кухни донеслись шорохи, а следом тут же быстрые шаги и вполне отчетливая речь. Деревянная дверь ничуть не заглушала голоса, как оказалось, членов моей семьи.
— Эмили, детка, ты вся красная.
Ах, детка, ты небось напилась с утреца! Вот головушка дурная и не работает. Мстить мне собралась. И так скоро!
— Куда ты нас ведешь?
— Эмили, прекрати бегать, остановись и объясни нам наконец хоть что-нибудь.
— Да, зачем мы на кухне? Что ты такого должна нам показать, что мы бросили Матвея с Анной, дорогих нам гостей?
Мэри, при их имени, закатила глаза. Это ее реакция на будущих родственников?
— Так ты не ладишь с дорогими гостями? — нельзя было просто взять и не съехидничать.
— За собой смотри, — огрызнулась она ожидаемо.
Ну да, мне ли уж знать как “ладить” с родственниками.
Черт, такую картину даже я не мог себе представить. Отец с мамой через минуту застанут меня в темной подсобке, в позе крадущегося вора, около тех проклятых вин спустя много лет благополучной амнезии. И сдала меня именно Эм. Фееричнее некуда.
— Чего ты ржешь? Наш план провалился, я убью эту стерву, — сестра проворчала недовольно, а я сильнее распалялся. Смешно же, разве нет?
— Она всегда была порывистой.
— Ты всегда будешь ее защищать? Выбирайся оттуда уже.
А она дело говорит.
Шаги уже под самой дверью, из щели показываются носки туфель. А я как в замедленной съемке смотрю на ручку, жду противный скрежет петель. Но сколько я себя помнил, в этом доме двери никогда не скрипели. Вот и сейчас, она просто открылась.
Хоть света нет, подумал про себя обреченно. В полусумраке не так сильно надо контролировать свои эмоции на лице. А сейчас я не знал, что чувствовал и что должен показывать.
И что мне вообще говорить? Сказать просто “привет” будет уж очень глупо. Только не при таких обстоятельствах. “Вы совсем не то подумали?” А я знаю о чем они подумали?
— Подождите, я свет включу, — услышал я серьезный голос Эм.
Вот паршивка.
Так и хочется выбить из нее эту ее горячность.
Картина маслом.
Отец в строгом костюме, сшитый под высокую, худощавую фигуру. Острые плечи, седые прядки на волосах, пронзительные глаза. Ни капли не изменился. Белая рубашка выглядывает из-под костюма. На шее висит галстук в черный горошек.
Я прямо проникся. Вот это уже серьезно. Отец терпеть не может галстуки и надевает их только в особых случаях. Видимо Матвей и есть этот особый случай.
Мать за ним, стоит, хмурясь и кусая губу, как маленькая девочка. Нервничает. Ждет. Смотрит на реакцию отца. Будто я тоже его бастард, а не ее сын на стороне.
Взгляды, как луч сканера. Такие же красные, прямые, зловещие и обещающие расплату. В данный момент, если дернусь, если хоть ещё один раз неправильно вдохну, отец спустит курок не задумываясь. Затем вернется за стол и с непринужденным видом расскажет, как обезличил вора в подсобке.
Сколько себя помню, отец собирал эту коллекцию всю жизнь и дорожит ею больше чем своей репутацией и именем. А они, на минуточку, заставили отказаться его от меня. Надо ли говорить в какой глубокой “же” я нахожусь?
— Понятно.
Голос нейтральный, серый, ничего не значащий. Отец должен метать ножи и целиться сканером, но сейчас его вид абсолютно невозмутимый. Больше странно, чем страшно.
— Вернулся значит.
Еще один плевок букв, смысл которых остается за гранью моего, и видимо, остальных тоже, понимания.
На лицах шок. И ожидание. Это у мамы. А еще приток понимания, медленный, но приток. Как река после урагана собирает свои границы обратно, так и в глазах Эмили рождалось понимание. Она поспешила и не дала мне время оправдать себя.