— Выходим! — отрывистый приказ и дверь в пазик распахивается.
Мои сокамерники вяло потянулись наружу, я выхожу последняя.
Не успела я высунуть голову как меня снова дёрнули за многострадальное плечо заставляя буквально выпасть под ноги этому чурбану в форме.
Колени немилосердно защипало. Всё ободрала в кровь вместе с ладонью, которую по инерции выставила предотвращая свою встречу лицом в землю.
— Вставай! На нарах отлежишься, сучка! — зло хохотнул собровец.
И с меня слетел весь с таким трудом достигнутый настрой мнимого спокойствия. Ведь они бы не стали так жестоко обращаться с рядовой гражданкой? Они меня прессуют явно полагая, что я замешана во всяком криминале.
Меня затащили в отделение, будто нарочно собирая моим измученным телом все дверные косяки и углы бесконечных серых коридоров. Своих товарищей по несчастью я потеряла из виду еще на входе в эту обитель правопорядка. И остаться один на один с этими жуткими типами было откровенно говоря очень страшно.
— Эй, Талый, эту сначала обыскать. — где-то за нашими спинами раздаётся голос и он как ни странно помогает собраться и вынырнуть из душащего ужаса.
Обыскать? Меня? Они думают я в шерстяной юбке пару пистолетов припрятала? Или в карманах уютного кардигана гранаты таскаю?
От абсурдности этих мыслей голова даже прояснилась немного.
— Раздевайся! — новый рывок и я в какой-то комнате, где единственный источник света это лампа на потолке направленная на стол в центре. Щурюсь пытаясь сориентироваться в пространстве. Но отсутствие очков и нормального освещения дезориентируют.
— Глухая или тупая? Раздевайся, тебе сказано! — толчок в спину и я налетаю на стол.
Едва слышный стон прорывается сквозь стиснутые зубы, кисть отдаётся резкой болью от встречи с острым краем столешницы.
Я оборачиваюсь по инерции пытаясь поправить несуществующие очки на переносице.
— Я не намерена раздеваться. Хотите обыскивать — обыскивайте. Стриптиза не будет. — тихо, но твёрдо отвечаю я.
Панический ужас перед этими ублюдками отступает. Ему на смену приходит другой страх. Страх оголить тело.
Я не могу. Не могу этого сделать.
Остаться перед кем бы то ни было, кроме Вика с оголенной кожей. Нет. Я не могу.
— По ходу всё таки тупая. — широкий шаг ко мне и собровец который меня сюда притащил нависает над моей головой, столешница врезается в поясницу, я изо всех сил стараюсь не зажмуриваться. — Это не вопрос. Я сказал — ты сделала. Раздевайся.
Его глаза в прорезях балаклавы выглядят страшно. Взгляд словно через мутное стекло, но бешенный. Это стекло словно тонкая грань, которая отделяет остатки человечности в нём.
— Нет. — на выдохе.
Всё на что меня хватает.
Больше он не тратит на меня слова. Щеку и скулу обжигает удар, в ухе звенит, кажется хрустнули шейные позвонки и лопнула губа. Я падаю на стол, не успеваю сгруппироваться как слышу треск ткани — это кардиган. Моё шерстяное убежище.
Истерика накрывает с головой. Не дать добраться до себя. Не дать оголить тело.
Кажется я кричу. Кажется я дерусь. Кажется меня бьют. Тело не ощущает ударов. Глаза не фиксируют ничего кроме мутной пелены слёз. Кровь набатом стучит в ушах.
Прихожу в себя, ощущая относительную свободу. Я в углу камеры, на корточках, сжавшись в комок, дышу так надсадно, словно совершила марш бросок.
Я обнимаю себя за плечи закрываясь, одежда всё еще на мне хотя и порвана местами. Рукав рубашки надорван по шву на правом плече. Пояс юбки тоже разорван, кардиган валяется там же возле стола.
До сознания начинают долетать обрывки фраз:
— … ты че разошелся то? Мы даже допрос не начали, а у этой уже крыша поехала. Как с ней диалог вести? Свали в коридор пока. — тёмная фигура склоняется надо мной заставляя вжаться в стену за спиной. — Эй, как тебя там? Вылезай, побеседуем.
Пытаюсь сосредоточиться на том что он говорит, но слова проходят мимо сознания.
То есть я всё слышу вроде бы, но понять что надо делать не могу. Ступор. Выедающая сознание паника царит в голове.
— Эй, давай без капризов. А то позовём Талого обратно. Уж не знаю от чего он так возжелал увидеть твои бабкины трусы и сто кило целлюлита, но почему не сделать коллеге приятно? — в его голосе улыбка, и меня передёргивает от омерзения.
Твари. Какие же твари.
Встаю на дрожащие ноги упираясь лопатками в стену, все также стискивая руки на груди.