На животе складка, потому что конфет лучше есть поменьше.
Сплошные плюсы, ну.
— Ты заходишь, Льдинка? — Кирилл держит лифт и выразительно смотрит.
Внутри все скручивается в тугой узел. Сколько бы лет ни прошло, а его взгляд до сих пор вызывает живой отклик в теле. Несмотря на причиненную в прошлом боль. Я до сих пор на что-то надеюсь глубоко внутри.
Трепещу каждый раз, когда он чуть склоняет голову, чтобы посмотреть на меня исподлобья.
— Льдинка?
— Простите, — прочищаю горло и на негнущихся ногах захожу в кабину, — поторопилась и вызвала не тот лифт.
Кирилл ничего не отвечает, лишь неопределенно хмыкает.
Створки смыкаются, и меня сразу одолевает приступ клаустрофобии. В кабине тесно, стены давят. Тупо смотрю на панель, отсчитывая треклятый ход цифр.
Жду, кусаю губу. Стараюсь не вдыхать ароматы миндаля и кофе, которые заполоняют все вокруг. Чертовски родной, безумно близкий.
Когда-то я вылеживала по утрам и вдыхала любимый запах до одурения. Тыкалась носом в подушку, пока Кирилл уходил в душ. Потом терлась о шелковую ткань, чтобы все осталось на коже. Использовала его гель для душа, прижималась к твердому телу.
Жаждала пропитаться им до кончиков пальцев.
Да и сейчас ему не изменяю. Дома все шкафы и полки забиты интерьерными духами да свечками с похожими ароматами.
В глазах опасно темнеет. Пошатываюсь и хватаюсь за стенку. Голову кружит, ореховый привкус сводит с ума. Хочу уткнуться носом в стальной пиджак, забыться на мгновение. Раствориться в атмосфере уединения, пока еще можно.
— Льдинка, все нормально? — в голосе Кирилла звучит обеспокоенность, теплая ладонь касается поясницы.
Дергаюсь, затем отскакиваю в сторону. Здесь камеры, нас увидят.
Почему-то эта мысль сразу погружает в омут ненужных сейчас воспоминаний.
Он, я, поздний вечер, лифт.
Мы одни на всем свете в треклятой кабине. Застряли между этажами, потому что какой-то кретин слишком рано отключил питание. Темно, трудно дышать. Легкие уже забиты до отказа горьким миндалем с примесью кофейных зерен.
Раздается шепот: «Эльза». Такой проникновенный, тягуче-сладкий. Точно карамельная нуга. Во рту образуется сахарная слюна, течет по языку, охватывает небо.
— Эльза-а-а.
Вздрагиваю и резко распахиваю глаза, ошарашенно смотря на довольного Кирилла.
Вот су… Суслик одомашненный!
— Не подходи! — рычу, словно раненый зверь. Отступаю в угол, забиваюсь, обхватываю себя руками.
Тело бьет крупная дрожь, бисеринки пота стекают под одеждой. Блузка прилипла к спине. Неприятно, а сладость сменяется унылой горечью.
Опять увлеклась. Какая же я слабачка.
— Эльза, — Кирилл хмурится, но не подходит. Выдерживает расстояние. — Давай поговорим. Дай мне объясниться.
— Что именно, Золотарев? — вскидываюсь на него пантерой. — Как в том анекдоте про жену, которая слишком рано пришла в кабинет мужа?
Меня по-прежнему подбрасывает от тех кадров. Когда я, переполненная силами, энергией и счастьем, неслась через три ступени. Ни сломанный лифт, ни каблук в десять сантиметров не стали помехой в дороге. А вот развратная сучка в одном белье под столом Кирилла — очень даже стала.
Его секретарша. Миловидная брюнетка с утинными губами и длинными ресницами. Грудастая, все как ему нравится.
Сколько раз он убеждал меня, что это паранойя? Что теперь любит блондинок. А, точнее, одну-единственную.
Меня.
И что?
Я помню, как задыхалась от нехватки воздуха. Слушала его сбивчивые оправдания, пока Кирилл отдирал холеные ручки секретутки Галочки от ширинки. Но все слова пролетали мимо ушей.
Ее довольный взгляд, и алые губы врезались мне в память на долгие годы.
Знать не хочу, где побывал этот поганый рот. Теперь сей важный прибор — забота Кирилла.
Или кто там сейчас у нее новый покровитель? Вряд ли Галочка остается в гордом одиночестве без внимания мужчины, в отличие от меня.
— Эльза, ты все неправильно поняла, — опять бормочет Кирилл, но я ничего не слышу. В ушах гремят удары собственного сердца.