РЕМ. Да и время подходящее. Лето - пусть мои сорвиголовы малость расслабятся, поднаберутся сил в родных местах. Неплохая передышка перед грядущей осенней сварой. Если с улиц исчезнут коричневые рубашки и марширующие колонны, военщина почувствует себя в безопасности. Генералы убедятся, что ты полностью контролируешь ситуацию. А народ за лето пусть почувствует, каково это - остаться без нас. Будут дни считать до нашего возвращения.
ГИТЛЕР. Именно. Дадим нашему суфле подостыть, охладим раскаленную сталь. Когда я стану рейхспрезидентом, отдать в твое ведение армию будет легче легкого. Надо лишь набраться терпения. Прошу тебя - прояви такую же выдержку, как и я. Хоть зовемся мы с тобой теперь красиво - "рейхсканцлер", "член кабинета", - на самом-то деле положение наше аховое. Трудные, дружище, времена - как в двадцать третьем. Ну да ничего, когда взвалишь на себя тяжкую ношу не один, а с верным товарищем, то и пот, льющий с тебя ручьем, блестит по-другому. Хорошим, мужественным блеском... Эрнст, никогда еще я не доверялся тебе так, как сейчас. Если мы с тобой на пару, плечо к плечу, прорвемся...
РЕМ. Я все понял, Адольф.
ГИТЛЕР. Спасибо, старина.
РЕМ. Только вот что. Такой длительный отпуск ни с того ни с сего... Как бы мои парни не забеспокоились. Хорошо бы найти какой-нибудь предлог...
ГИТЛЕР. Стоп. Я об этом думал. Значит, так. Ты у нас заболел, и...
РЕМ (со смехом). Я? Заболел? (Хлопает себя по груди, по плечу.) Капитан Рем? Который с рождения не знал лекарств и докторов? Да я здоров как бык, крепче железа!
ГИТЛЕР. Именно поэтому.
РЕМ. Брось, Адольф. Кто в это поверит? Да меня лишь пуля может свалить. Мой железный организм погибнет только от маленького кусочка такого же железа - и ни от чего другого. Вот когда одно железо вопьется страстным поцелуем в другое, тогда я рухну. Но рухну не на постель, это уж точно.
ГИТЛЕР. Конечно, Эрнст. Такой храбрец, как ты, даже став министром, не способен встретить смерть в постели. И все же ты должен объявить себя больным и издать соответствующий приказ. Мол, пару месяцев подлечусь, а потом возьмусь за укрепление штурмовых отрядов с удвоенной энергией.
РЕМ. Никто же не поверит.
ГИТЛЕР. В том-то вся и штука! Поверят. Люди легче верят самому неправдоподобному. Штурмовики решат, что, видно, и впрямь дело серьезное.
РЕМ. Может, ты и прав. Ну а что мне делать?
ГИТЛЕР. Поезжай-ка на озеро Висзее. Там на берегу отличные отели отдохнешь, развеешься.
РЕМ (мечтательно). Висзее... Райское местечко. Уголок, достойный быть местом отдыха только для истинных героев. (После паузы,) Хорошо. Сегодня же издам приказ, а вечером - в Висзее. Распоряжусь, чтобы из гостиницы "Ханзельбауэр" сегодня же выставили к черту всех постояльцев.
ГИТЛЕР. Правильно, дружище. Теперь давай прикинем, как составить приказ.
РЕМ. Погоди. Дай кофе допить. (Декламирует.) "В день окончания вашего отпуска, первого августа, отряды СА, преисполненные героизма и отваги, с новой силой возьмутся за славное дело, которого ожидают от нас отчизна и народ".
ГИТЛЕР (в некотором замешательстве). Что это, начало такое?
РЕМ. Ну да. А в самом конце еще так напишу: "Штурмовые отряды были, есть и будут судьбой Германии". Ничего, а?
ГИТЛЕР. Сойдет, наверное.
РЕМ. Ты же знаешь, Адольф, без твоего согласия я ничего не сделаю.
ГИТЛЕР. Да нет, я согласен, согласен.
РЕМ. Ты ведь понимаешь, как-никак я - командующий трехмиллионной армией.
ГИТЛЕР. Я все понимаю, Эрнст.
РЕМ. Конечно. Мы ведь друзья... Нет, но какая скотина Штрассер, а? Пренебречь приглашением на завтрак к рейхсканцлеру!.. Ну и черт с ним, мне так даже лучше. Хоть посидим с тобой попросту, с глазу на глаз - в кои-то веки.
ГИТЛЕР. Штрассер есть ШТРАССЕР. Попробовал меня припугнуть, а когда понял, что навару не будет, снова забился в свою щель. Плетет паутину, заговор - ячеечка к ячеечке. Наш отшельник слишком занят, ему не до нашего общества.
РЕМ. Если он намерен помешать тебе стать президентом, я ему шею сверну. Этого болтуна давно пора прикончить. А если рабочие зашебуршатся, мои ребята им быстренько глотки позатыкают. Неужели этот ублюдок вчера тебе угрожал?
ГИТЛЕР. Да, в общем, нет.
РЕМ. Смотри. Если что - только скажи. Я его мигом уберу.
ГИТЛЕР. Спасибо, старина. Я непременно обращусь к тебе. Ну, всего тебе. (Встает.)
РЕМ. Счастливо, дружище. Спокойно занимайся делами. У тебя их такая прорва, этих бумажных дел, что у вояки башка бы треснула. Да и у художника тоже, а? Давай работай. Старые бараны, вскормленные на бумажках, ждут, чтоб ты подсыпал им корма. Эх ты, бедолага, с утра до вечера только и делаешь, что свою подпись выводишь. Вся сила из руки уйдет, как потом саблей махать, а? Эх, да что там власть, что там сила. Легкий нажим хилых пальцев, ставящих на бумажке росчерк, - вот во что превратились теперь власть и сила.
ГИТЛЕР. Я все понял, Эрнст. Можешь не продолжать.
РЕМ. Нет, друг, дай я договорю. Не забывай, что твоя настоящая мощь не в пальцах с авторучкой, а в стальных мышцах молодых парней, следящих за каждым твоим словом и движением с обожанием, готовых в минуту опасности без колебаний отдать за тебя жизнь. Когда заблудишься в административно-политических дебрях, положись на крепкие бицепсы, покрытые сеткой голубых, как рассветное небо, вен, - бицепсы прорубят тебе тропу через любую чащу. Во все эпохи и времена истинный, глубинный источник власти - мускулы молодежи. Не забывай об этом, Адольф. И о друге не забывай, человеке, который хочет сохранить для тебя эту мощь и заставить ее работать только в твоих интересах.
Гитлер (протягивая руку). Как я могу забыть, Эрнст.
РЕМ. И я не забуду, Адольф.
ГИТЛЕР. Ну, мне нужно идти.
РЕМ. Да, Штрассера ждать уже нет смысла. Хоть я бы с удовольствием запихнул ему в пасть остывший завтрак.
ГИТЛЕР. Кликни-ка официанта.
РЕМ. Давай я сам. Уподоблюсь великану Скрюмиру, таскающему за Тором суму со снедью.
ГИТЛЕР. А я думал, что ты - Зигфрид.
РЕМ. Ну ладно, великан пошел.
Толкает перед собой стол на колесиках.
ГИТЛЕР. Перестань. Члену кабинета не пристало таскать грязную посуду.