Пьеро нагнал их за десертом. Парадиз велел подать три чашки кофе с коньяком.
— Так, значит, ты решил приударить за дочкой супербосса? — спросил Мальчик-с-пальчик у Пьеро.
— Я? Я с ней поболтал немного, вот и все, — пожал плечами Пьеро.
— Что и говорить, было бы глупо не попытаться, — продолжил Мальчик-с-пальчик. — Ведь другим до тебя это удалось.
— Только ты не из их числа, — заметил Парадиз.
— Да какое это имеет значение? — безмятежно улыбнулся Пьеро, вытирая очки краем скатерти из папиросной бумаги.
Глядя на него, Мальчик-с-пальчик подумал: до чего противная рожа.
— Сразимся? — предложил он, указав плечом на игровой автомат.
— Не сегодня, — ответил Парадиз. — Времени в обрез.
— Я иду с вами, — Пьеро надел очки. — Мне надо быть на месте к восьми.
На входе в Юни-Парк никто его не задержал. Стоявший там один из давешних молодцов сделал вид, что не замечает его. Пьеро расстался с Мальчиком-с-пальчиком и Парадизом и направился к первому павильону справа, где плакаты и афиши анонсировали выступление Круйя-Бея и всячески восхваляли его таланты. На картинках был изображен человек, тянущий за собой «роллс-ройс» при помощи крючьев, зацепленных ему под лопатки, или дегустирующий коктейль из осколков стекла и раскаленных гвоздей. Пьеро поморщился: зрелище показалось ему отвратительным.
Он вошел через заднюю дверь. Круйя-Бей, уже в полном облачении, готовился к выходу на сцену.
— Ты чуть не опоздал, — сказал он Пьеро. — Надень-ка этот наряд. Вот так, хорошо, пошевеливайся, ну, двигай телом (или двигай задом, если так тебе понятнее)! Теперь иди сюда, я начерню тебе физиономию. Да сними же твои очки! Так, теперь хорошо. Натяни тюрбан! Отлично, теперь то, что надо; пойдет.
Затем он объяснил Пьеро, что ему предстоит делать.
Нанятый зазывала заглянул узнать, все ли готово. Можно было начинать. Круйя-Бей включил громкоговоритель, из которого полились арабские мелодии и «Болеро» Равеля. Когда перед павильоном стали останавливаться любители клубнички, рассчитывая увидеть танец живота, зазывала открыл свой конферанс. Пьеро, одетый персом, стоял, как истукан.
Наконец зал наполнился и занавес поднялся, явив зрителям инструментарий фокусника — ни дать ни взять скобяная лавка. На сцене был только Пьеро, по-прежнему неподвижный. Когда факир взошел на подмостки, Пьеро скрестил руки на груди и низко поклонился. Так, с приветствием я справился, отметил он про себя. Патрон сделал знак, и Пьеро почтительно протянул ему шляпную булавку длиной в полметра. Круйя-Бей воткнул ее в свою правую щеку, так, что конец булавки вышел у него изо рта. По новому знаку Пьеро подал ему другую булавку, которую факир вонзил в левую щеку. Третья игла снова вошла в правую, и так далее.
Поглощенный работой, Пьеро не обращал внимания на манипуляции фокусника. Но, подавая шестую булавку, он вдруг поднял глаза. В полумраке перед ним блеснули стальные жала, торчащие из роскошной бороды факира. Пьеро побледнел. В ужасе, округлившимися глазами он следил за новой иглой: вот она взметнулась в воздух, и, медленно пронзив щеку, погрузилась в плоть. Затем острие выползло из губ фокусника. Не в силах это выдержать, Пьеро потерял сознание.
В зале засмеялись.
IV
На дереве под окном чирикали воробьи. Вдоль дороги гудели машины. Через настежь открытое окно в комнату врывался уличный шум. День, должно быть, был уже в разгаре. Внезапно воробьи, до того о чем-то спорившие, всей ватагой взвились прямо в небо. Открыв глаза, Ивонн увидела, как они улетают.
Какое-то время она лежала неподвижно, свернувшись калачиком, — в той самой позе, в которой спала. Жили только ее глаза, и от их взгляда не сумел ускользнуть крупный голубь, кувыркавшийся вдалеке. Воробьи, закончив перебранку, вновь уселись на дерево и опять принялись самозабвенно щебетать. Прозрачно-голубой прямоугольник неба лишь изредка пятнали самолеты, и то подчас едва различимые. Ивонн любила свое окно без пейзажа, которое ничего ей не навязывало. Перед ним она выросла: в этой комнате она жила с двенадцати лет. Сейчас ей было девятнадцать.
Пора было вставать. Будильник прилежно напоминал ей об этом размеренным ходом стрелок, молчаливый усовершенствованный будильник, светящийся ночью. Ивонн повернулась на бок и посмотрела на него, затем быстро произвела в уме вычисления. Разрешив свою задачу (список дел на сегодняшнее утро), она легла на спину и потянулась. Ивонн ощутила, как все ее мускулы проснулись и вздрогнули, словно свора охотничьих собак, живых и нервных. Затем она расстегнула пижамную куртку и, положив руки на грудь, попыталась контролировать дыхание, как это советовали лучшие модные журналы. Настал час физической культуры.
Широким кинематографическим жестом Ивонн отбросила одеяло, спрыгнула с кровати, и, улегшись на специальном коврике, принялась за упражнения, от которых у женщины живот становится плоским, грудь изящной и высокой, талия тонкой, бедра стройными, а зад крепким. Длилось это добрых двадцать минут. Ивонн так усердно предавалась своим занятиям, что не думала ни о чем другом, и собственные экстравагантные позы не пробуждали в ней тех порочных мыслей, которые они могли бы внушить наблюдателю мужского пола. Впрочем, это была не единственная забота, необходимая ее телу; не говоря об исполнении его естественных требований, которые отличались той же регулярностью и безупречностью, что и чисто женские его, этого тела, циклы, это тело следовало тереть мочалкой, купать в ванной, омывать под душем, опрыскивать духами и вообще придавать ему по возможности наилучший вид, и не только ему, но и тому, что к нему прилагалось, как то: волосам, ногтям, бровям. Его надлежало кормить — а оно отличалось хорошим аппетитом. Его следовало одевать, причем с большим пристрастием и подходом. И его необходимо было осматривать в зеркалах.
И лишь ожидая, пока на кончиках пальцев высохнет лак (по цвету скорее черный, чем красный), Ивонн наконец смогла найти время, чтобы подумать о чем-то ином, кроме себя самой. И перед ней тут же предстал Пердрикс-сын. Ох и надоел он ей! И он, и те удовольствия, которые он ей доставлял. Такой примитивный, без малейшего воображения. Да, красавчик, но каким он оказался жалким и неуклюжим любовником! На него она потратила уже три дня. Три дня потеряно. Она была достаточно мила с ним и теперь вполне вправе дать ему отставку. Ивонн вновь увидела себя с ним в лодочке на «Очарованной реке» и вспомнила свой страх, что посудина перевернется. Это было смешно, и она рассмеялась. Лак еще не высох, и, отсмеявшись, Ивонн опять вернулась к мыслям о Пердриксе-младшем. Тупица. Нет, такие мужчины решительно не в ее вкусе. Из всех ее любовников он однозначно был наименее забавным: непростительное качество. К тому же в этом парне напрочь отсутствовала поэзия. Нет, решительно, это пока не она — та самая Большая Любовь. Ах, Большая Любовь, она придет, неизвестно когда, неизвестно как, да еще и неизвестно с кем. По крайней мере, так говорят. Короче, Большая Любовь — это лунный свет, лодочки, эфирные упоения, союз сердец и голубые цветы. Смешно.
Размышлять далее об этих материях Ивонн сочла бессмысленным и положила сегодня же покончить с Пердриксом. Он явится как ни в чем не бывало за своей толикой удовольствия, а она ему скажет: «Руки прочь, молодой человек!» Он, конечно, удивится и так далее… Но в целом здесь не предвидится никаких сложностей. Тем временем лак высох. Пора было выходить. Ивонн внесла последние поправки в свой туалет, надела шляпку и, бросив взгляд через плечо, убедилась, что швы на чулках расположены строго вертикально по всей длине ног. Затем она покинула комнату и спустилась по лестнице, свежая и воздушная, словно майское утро.
Ивонн прошла мимо будки консьержки, которая вслух крикнула ей: «Доброе утро, мадемуазель Ивонн!», а про себя подумала: «Порядочные девушки так не ходят». Она вполне могла бы сказать это громко, Ивонн ничуть не удивилась бы: она отлично знала, что думают о ней в доме, и ее это ни капли не задевало. Плевать она хотела, и это еще мягко сказано. На пороге Ивонн резко остановилась, словно натолкнулась на стену света, выросшую перед ней. Она еще раз осмотрела стратегически важные детали своего туалета, предназначенные для того, чтобы превратить женщину в объект желаний мужчин на улице.
Ивонн помедлила несколько секунд, довольная собой и той жизнью, что сверкала перед ней.