Она уже собиралась сделать первый шаг, когда вдруг заметила, что к уличному шуму, обычному для одиннадцати часов утра, примешивается какое-то глухое бормотание. Звук исходил из комнаты на первом этаже; окна там были раскрыты, а ставни опущены. Ивонн немного прошла вперед, чего оказалось достаточно, чтобы этот бубнеж превратился в явственно различимые слова, произносимые тихими голосами. Тихих голосов было два, и в одном из них Ивонн узнала Леони. Леони говорила:
— Не понимаю, почему вы не открылись мне сразу.
Другой голос — это не мог быть никто иной, как Круйя-Бей, который, как было известно Ивонн, занимал эту комнату, вот только выговор у него был какой-то незнакомый, — другой голос ответил:
— Я не предполагал, что вы знали моего брата.
— Я вас тотчас же узнала.
— Это просто невероятно.
— Правда, правда, господин Муйеманш. Я настоящая физиономистка.
— Феноменально.
— Но почему же вы не сказали мне сразу, что он был вашим братом?
— Я был в образе, не забывайте, мадам.
— Понимаю. Но это единственная причина?
— Несомненно.
— Так значит, он умер?
— Как я вам уже сказал.
— И так, как вы описали?
— Именно так.
— А в своих письмах он никогда не упоминал обо мне?
— Он был очень скромен, когда дело касалось его сердечных увлечений.
— Однажды он так внезапно исчез. С тех пор прошло двадцать лет.
— О да.
— Я искала его везде. Я обезумела. Это была моя первая любовь!
— Понимаю.
— Я больше никогда о нем не слышала.
— Он сменил артистический псевдоним и стал зваться Торричелли.
— Он гастролировал?
— Да. И я тоже не сидел на месте. У меня было мало вестей о нем.
— И все случилось в Палинзаке…
— Да.
— А та девушка, кто она?
— Если мне позволено будет сказать, он знал и других женщин, помимо вас и нее.
— Это не имеет значения. Та, ради которой, из-за которой он умер, кто она? И где она теперь?
— Что вам за удовольствие думать об этой старой истории? Прошлое годится только для того, чтобы его забыть; так забудьте.
— Это вы так считаете, не я.
— По-моему, вы не правы.
— Я его любила.
— Тогда я прошу простить меня за то, что воскресил в вас печальные воспоминания.
— Я благодарна вам за рассказ о нем. Со всей искренностью: спасибо. Прощайте, господин Муйеманш.
Ивонн услышала, как Леони открыла дверь и вышла из комнаты. После этого Ивонн продолжила свой путь.
Она с трудом представляла себя через двадцать лет, и еще менее — думающей о… ну, к примеру, о Пердриксе-младшем, который, по-правде говоря, не был у нее первым. В подслушанном диалоге ее сразу неприятно задело обращение «господин Муйеманш», с которым Леони адресовалась к Круйя-Бею. Такое обращение подразумевало близкое знакомство, что казалось немыслимым; впрочем, это лишь еще раз доказывало эксцентричность Леони. Затем, эта сила и свежесть воспоминания, которое Леони сохранила о своем первом любовнике. Сила и свежесть, такие же абсурдные, как то, что мы делаем во сне. Только старой любви ей недоставало, чтобы быть еще несноснее! До чего странная женщина! Просто смешно.
Ивонн успела перейти улицу Ларм и направлялась к улице Пон, когда ее догнал какой-то молодой человек. Ивонн смело взглянула на него (с ней не в первый раз пытались познакомиться на улице) и узнала того самого парня, который несколько дней назад заигрывал с ней в ее тире в Юни-Парке. Помнится, он даже пригласил ее покататься на бамперных машинках, и это катание закончилось весьма забавным образом.
Что-то он сейчас ей скажет?
— Я вас заметил издали. Я прогуливался по улице Ларм и между делом поджидал вас, как вы мне сказали.
— Я сказала?
— Вы мне говорили, что иногда проходите по утрам по этой улице.
— Не припоминаю.
— Нет, уверяю вас, говорили. Не возражаете, если я провожу вас?
— Похоже, вы полны решимости это сделать.
— Только с вашего позволения. Только с вашего позволения. Кстати, знаете, что со мной приключилось вчера вечером?
— Откуда бы? С вами что, постоянно случается что-нибудь экстраординарное?
— Не знаю, насколько он экстраординарный, но ординарным этот случай точно не назовешь. Ваш отец вам не рассказывал?
— Нет.
— Он был так великодушен, и это после того, что я ему доставил, помните?
— Как же, как же.
— …что устроил меня к факиру, в новый аттракцион, справа от главного входа. И вообразите себе, что стоя на сцене, я был так ошарашен при виде того, как факир вкалывает себе в щеки шляпные булавки, что упал в обморок. Факир, конечно, был не в восторге. И вот теперь я опять без работы.
— Ну, я вряд ли помогу вам сыскать новую.
— Что вы, я не прошу вас об этом! До сих пор ведь мне удавалось как-то выкручиваться. Нет, я рассказал вам эту историю просто чтобы поболтать. И для того, чтобы вы знали, как опрометчиво для меня появляться в Юни-Парке. Вы видели, как меня выставили в прошлый раз?
— Нет.
— Вас зовут Ивонн, верно?
— Хм, откуда вы знаете?
— От приятелей. Вам известно, что вы самая милая, самая красивая, самая шикарная девушка, с которой я когда-либо осмеливался заговорить?
— Наверное, отвага пришла к вам с возрастом?
— Не думаю. Причина не во мне, а в вас. Когда я смотрю на вас, мне кажется, что я в кино. Вы будто сошли с экрана. Это сильно, поверьте.
— И какая же ваша любимая кинозвезда?
— Вы.
— Вот как! А в каком фильме вы меня видели?
— В фильмах, которые я люблю больше всего — в моих снах. Кроме шуток.
— Вот это поворот!
— Клянусь вам. Но, конечно, быть с вами рядом наяву намного интереснее.
— Мне тоже: здесь я хотя бы могу за себя постоять. Откуда я знаю, что вы проделывали со мной в ваших снах? Такой странный тип, как вы… А скажите, тот факир, он в самом деле протыкал себя булавками?
— Еще бы. У меня чуть сердце не остановилось.
— Так, значит, он настоящий факир?
— Ну, если факир — это тот, кто проделывает подобные трюки, то да. А вы его видели?
— Я не могу оставлять свой тир.
— Понимаю. А кстати, неплохо мы тогда покатались. Весело было, правда?
— Да. Вполне.
— Можно вас опять пригласить? Как-нибудь на днях? Только не в Юни-Парк, а куда-то еще. Сходим в кино, потанцуем.
— Видите ли, по вечерам я занята. Весь сезон.
— А какая-нибудь подруга не может подменить вас разок?
— Скажете тоже. А мой отец? Да он такой крик поднимет!
— Выходит, вы никогда не свободны?
— Именно это я и пытаюсь вам втолковать.
— А если утром, пораньше? Утром так приятно пройтись, и для здоровья полезно.
— Спасибо, но я не люблю рано вставать.
Внезапно Ивонн остановилась.
— Здесь мы расстанемся. Мне надо навестить кое-кого на этой улице. До свидания. Мне сюда.
Она протянула Пьеро руку, и он удержал ее в своей.
— Значит, нет никакой возможности нам побыть вместе подольше?
— Увы.
Она отняла руку и зашагала прочь. Пьеро смотрел, как она уходит. Вскоре она вошла в писчебумажную лавку, на витрине которой пылились лакричные палочки, фигурки, катушки с нитками, иллюстрированные журналы фривольного содержания и издания для детей. Увечные оловянные солдатики направляли друг на друга сабли и кривые ружья на фоне пожелтевших до полной аутентичности лубочных картинок. Снаружи для прохожих были вывешены на бельевых прищепках свежие газеты. Хозяйка обычно находилась в задней комнате и прибегала на звон дверного колокольчика.
Точно так же она бросилась навстречу дочери.
— Добрый день, мамочка, — сказала Ивонн, едва касаясь губами лба женщины, чтобы не запачкать ее помадой.
— Неужели это ты? — радостно воскликнула мадам Прадоне. — Последний раз ты меня удостаивала посещением три месяца назад. Если я правильно тебя поняла, ты останешься у меня обедать?
— Да, мама, — ответила Ивонн, листая кинематографический журнал.
— Почему ты решила прийти? Что-то случилось?
— Ничего, — Ивонн подняла глаза и послала матери взгляд, не позволявший усомниться в ее искренности. — Абсолютно ничего, — повторила она и снова принялась рассматривать картинки.
— Ну, допустим. Ты никогда не была большой вруньей, — сказала мадам Прадоне. — Как поживает Эзеб?
— Хорошо.
— А эта Леони?
— У нее какие-то секреты с факиром.
Мадам Прадоне рассмеялась.
— С факиром? Что за факир?
— Расскажу чуть позже.
— Да, я забыла спросить: а как ты, Вовонн?
— Замечательно.