«Вряд ли он видит хоть что-то знакомое. Тут ему вспоминать нечего, — поняла я и смутно вспомнила старый фильм. — Может древний индеец из ледника?»
Предположив, что когда-то он попал в ледниковый период, замерз там на тысячи лет, а затем неведомым образом вылез из моего зеркала на запах, я поняла, что по такой истории можно снять свежий мультфильм «Ледниковый период Покахонтас», и опять отставила свои догадки до появления хоть одной правдоподобной.
Глава 7. Варежка
В воскресное утро зимний Омск, тепло заваленный сугробами, шевелился лениво. На столбах висели новогодние гирлянды и украшения, закутанные в пуховики люди шли по делам. Все было сонно-подернуто белым холодным кружевом.
Приют для животных «Варежка» ютился в промзоне, прямо в уродливом двухэтажном корпусе бывшего цеха. Два года назад власти «великодушно» отдали здание под нужды бездомных животных — и на этом их участие закончилось. Больше ни копейки, ни гвоздя, ни помощи, одни отписки. Все тяготы — уход, лечение, бесконечные поиски корма и денег на лекарства — легли на плечи горстки волонтеров. Сердце приюта билось только благодаря их упрямству и любви. Здесь жили десятки собак, и каждая история была историей предательства: покалеченные машинами или людьми, выброшенные за ненадобностью старики, щенки с подвальных помойных куч, отощавшие до скелетов бродяги… Все они были «сложными» — с подорванным доверием, подорванным здоровьем, подорванной надеждой.
Помню, как впервые приехала сюда. Когда вернулась домой, легла лицом в подушку и проплакала до утра. Эти глаза… Полные немого вопроса, боли и такой бездонной тоски, что дышать становилось трудно. Я не смогла бросить их, не смогла стать еще одним человеком, который пришел, умилился и ушел. Наверное, это из детства: я мечтала о зоопарке дома — о кошках, собаках, попугаях, черепахах, даже о крысах! Бездомных подкармливала, тайком приносила домой, а мама ворчала: «Вот вырастешь — заведешь кого захочешь». Выросла. Родители далеко. У меня — пустая однокомнатная и график работы, с каким и прихотливый цветок не завести, не то, что контактную животинку. «Варежка» стала моей отдушиной, моим тихим подвигом, моей попыткой хоть что-то исправить в этом несправедливом мире.
— Это наши коридорные жильцы, — объясняла я, пока мы пробирались по длинному, слабо освещенному коридору. Воздух был густым и влажным, пропитанным запахом псины, дешевого дезсредства, старой пыли и тушенки. Под ногами хрустели остатки рассыпавшегося линолеума, валялись клочья старых ковров, которые мы вылавливали на свалках. У стен жались ободранные кресла — их спинки были основательно погрызены в минуты собачьего отчаяния и скуки. В каждой тени, в каждом углу свернулся калачиком мохнатый комок. — Зимой их забираем из вольеров. У многих после аварий пластины в лапах, металлические. Холод для них — пытка.
Я остановилась у рыжей дворняги с седыми бровями — Ласки. Ей было лет пятнадцать. Она почти не видела и с трудом вставала.
— Привет, красотка, — бережно прошептала я, опускаясь на корточки и осторожно проводя ладонью ее худой спине. Шерсть была колючей, как проволока. Ласка слабо вильнула хвостом, тычась влажным носом в мою руку. Я посмотрела на Покахонтаса. Он стоял чуть поодаль, темные глаза внимательно скользили по стенам, по лежащим собакам, по обшарпанным потолкам. В яркой куртке он выглядел инопланетянином, заброшенным в чужой мир сквозных ветров и безнадеги. — Подойди. Погладь ее. Она не кусается. Только осторожно.
Он послушно присел рядом, неловко, как ребенок, который впервые видит живое существо, протянул крупную ладонь, коснулся головы Ласки. Собака вздохнула глубже и шевельнула влажным новом. А пришелец удивленно замер.
— Молодец, — оценила я.
Реагировал он хорошо, без страха или брезгливости.
Удовлетворенная этой маленькой победой, я повела его дальше, к кухне — сердцу приюта, где царил влажный жар и запах дешевой каши. У огромного чана, в котором булькала мутная похлебка, возился Сергей. Его худая, жилистая фигура в промасленной телогрейке двигалась с привычной, усталой ловкостью.