— Серега, привет! Это Джо, — представила я, перекрывая шум плиты. Сергей оторвался от помешивания ложкой размером с весло, поднял глаза и кивнул. Его лица с мелкими, почти птичьими чертами осталось невозмутимым.
— Невидимый друг? Хай.
Я оглянулась и обнаружила своего пришельца застывшим около Черныша. Молодой метис овчарки приехал к нам недавно. Когда мы вошли, он, поскуливая, метался из угла в угол, скулил, царапал дверь. Теперь же Черныш радостно лизал мужскую руку сквозь решетку.
— Джонни, — окликнула с я громче, с улыбкой, чувствуя, что таю. Как по мне, тот кто любит животных, уже достаточно хорош. Покахонтас вздрогнул, словно очнувшись от сна, медленно поднял голову. С неохотой поднявшись, он как-то рассеянно подошел. Взгляд был расфокусированным.
— Привет, Джо, — Сергей повторно поздоровался. — Снега навалило, почистишь? Лопата у двери. Света, миски.
Свойский худощавый парень не разбрасывался словами. Он работал автослесарем, но тоже приезжал сюда регулярно. Среди волонтеров можно было встретить и небедных бизнесменов, и занятых усталых продавцов с рынков, приезжали даже гламурные блогерши и здоровенные бородатые дядьки неизвестных профессий. Кто угодно. Любовь к животным и желание помочь объединяли множество самых разных личностей. Все они кашеварили, не боясь испачкать руки, убирали экскременты, меняли пеленки, роняли слезы над скулящими от боли искалеченными псинами, привозили еду, которой все равно вечно не хватало.
В одной из клеток меня ждал огромный и свирепый пёс Букет. Больше всего он напоминал собаку Баскервилей, да и репутацию чудовища активно поддерживал. Бывшие хозяева годами держали Букета в холодной будке, практически не кормили, били его, беспомощного на цепи, натравливали на мелких собак. Букет одичал, превратившись в настоящего цербера, перестал верить людям. Отдавать его было некому, поэтому вызволенный пёс жил отсаженным от всех, в одиночестве.
Меня он тоже не подпускал, но я случайно нащупала его слабое место: крупные говяжьи косточки. Конечно, все собаки хотели их, но я приносила лакомство только Букету, потому что именно у него практически не было другой радости в жизни, как и не было шанса найти хозяев. Кому нужен агрессивный, огромный, немолодой, полуслепой пёс? Жизнь была к нему жестока, он больше не верил ни одной душе. Но хорошие мясные косточки любил. За них он соглашался терпеть мое присутствие и мою руку.
Он стоял у своей покосившейся будки, огромный, как молодой медведь, покрытый темной свалявшейся шерстью. Мощная грудь вздымалась, мутные, почти белесые глаза с красноватыми веками были устремлены в мою сторону. Увидев меня, Букет слабо, почти незаметно вильнул обрубком хвоста, но тут же насторожился, вжав голову в плечи. Его мощные лапы с когтями, сточенными о бетон, уперлись в замерзшую землю вольера. Знакомая смесь страха и надежды сжала мне горло. Кто сделал тебя таким, малыш? Кто сломал? Обычные люди. Такие, как я. Такие, как Сеня. Такие, как все.
— Иду мой хороший! Иду, Букетик! — быстро выдав задумчивому пришельцу лопату и оставив его сражаться со снегом, я пробиралась к вольеру через неочищенную дорожку. Шла и ощущала вину: свою, за то, что не могу его забрать, за то, что приезжаю редко; человеческую тоже, за таких как я.
— Кушай, малыш, кушай, — заговорила я, стараясь вложить в голос всю нежность, на какую была способна, вытряхивая кости на промерзшую землю за решеткой. — Только меня не ешь, а то больше не принесу. Договорились?
Букет не заставил себя ждать. С низким рычанием, в котором смешались голод и привычная угроза, он схватил самую крупную кость, зажал ее в мощных челюстях и замер, следя за мной исподлобья. Я протянула руку сквозь прутья, касаясь жесткого бока. Правила кричали: «Не гладь во время еды! Особенно Букета!» Но только в эти секунды, когда он был поглощен пищей, он позволял хоть как-то прикоснуться к себе — к его колючей шерсти, к холке, изборожденной старыми шрамами. Я рисковала, зная это, но не могла удержаться. Это был наш ритуал. Мой шанс сказать без слов: «Я здесь. Я не твой враг».
— Хороший мальчик… Самый хороший… Я знаю.
Шкура под рукой дрожала от напряжения. Я отдернула руку и отступила на шаг, давая псу доесть. Слезы, как всегда, подступили к глазам. От бессилия. От любви. От вины. Вот и все, что я могу ему дать. Пара костей раз в неделю и несколько секунд рискованной ласки. Разве это жизнь? Разве это счастье?