Свейта застыла с ключом в руке. Чувствуя горький запах ее страха и раздражаясь еще больше, анубис легко подтолкнул ее вперед. Потому что никто не смеет обижать его жриц, кроме него самого!
«Если она смогла пробудить меня, позвать, провести неведомым образом через время и стеклянную твердь, значит, сама того не подозревая, служит мне, — логично заключил анубис. В этом его убедило и посещение приюта: Света любила псов, ухаживала за ними. Кто она, если не его жрица, возродившаяся через тысячелетия? Она позвала того, кто ей предназначен, так значит именно я — ее бог и покровитель».
— Открывай дверь, — жестко скомандовал он.
Помедлив, женщина послушно зазвенела ключами. Хоть что-то. Анубис был зол, голоден, не получил обещанного барана, работал презренным носильщиком, будто раб, и зверски замерз. Да проклятый холод высосал из него тепло, как песок воду!
— Возьми, — он бесцеремонно всучил Свейте пакеты с едой и, не обращая внимания на слабое сопротивление, втолкнул в квартиру. — Готовь мне трапезу. Я приму их.
Он помог двери захлопнуться, а затем зловеще ухмыльнулся, оглядывая двоих. Как только сын Осириса коснулся пса, заглянул в глаза, он вспомнил, кем был и кем остался. Воспоминания о том, как и по какой причине он пропустил столько лет, все еще томились за запечатанными дверями, но анубис знал, что вспомнит. А пока решил вершить суд, как ему предназначено.
Серый, холодный край теплолюбивому сыну Осириса, привыкшему к свету и золотому песку, не нравился. Вообще ему не нравилось примерно все. Не нравилось сопротивление женщины, нелестные имена, которыми она его называла, и, главное, собственная постыдная беспомощность. За последнее он мечтал отыграться. Он был слаб, беспомощен, заперт в этом ледяном мире, зависим! Еще и эти шакалы…
Оба в черном. Один — высокий, толстый, с лицом заплывшего кота, другой — небольшой жилистый, с хищными глазками-щелочками. В их взглядах — наглых, оценивающих — не было страха, только презрение и тупая уверенность сильного перед слабым. Они не видели владыку, никто не видел, и это разъярило анубиса больше всего. О, весы Маат качнулись не в их пользу сегодня.
Он на секунду задумался, от чего местные жители так любят чёрное, и решил задать вопрос Свейте, которая ходила в куртке приятного голубого цвета. Этому городу не хватало красок. Неужели люди забыли о радости, которое дает созерцание ярко-алого, солнечно-желтого, сочно-зеленого, ослепительно-синего?
— Потехин Семен Анатольевич? — с ним говорил обладатель пальто без маски. — Финансовый отдел банка «Светлый».
«Вот как называют кусок навоза? Потехин Семен Анатольевич», — анубис запоминал.
— Не Потехин, — он наклонил голову, не спеша осматривая посетителей. Планировал делать то, что умеет лучше всего: определять вину и судить.
— Здесь проживает? — толстый мужчина посмотрел в бумаги, сверяя фото с представшим лицом. Короткостриженый мужчина славянской внешности на снимке категорически не совпадал с вышедшим черноволосым смуглым мужчиной, и коллектор оглядел его с сомнением. — Он указал это место жительства в анкете.
— Не проживает, — спокойно ответил анубис, осознавая, что имеет дело с простыми сборщиками податей. Всего лишь жалкий хвост, приползший к двери. Это означало, что придется потянуть за него, чтобы найти голову.
— А вот это нам неизвестно, — с нажимом проговорил малый «хвост». — Нам известно, что Семен Анатольевич указал именно это место жительства. Именно в этой квартире мы и будем его искать.
— Его здесь нет. Здесь есть я.
— Гаврилова Светлана Евгеньевна выступила поручителем по кредиту Потехина и несет ответственность наравне с заемщиком.
Общий смысл фразы анубис уловил и сузил глаза.
— Она ничего не понесет, — отрезал он. — Пусть Потехин тащит сам. Уходите прямо сейчас. И больше никогда не возвращайтесь. Ни к этой двери, ни к этой женщине, никогда. Иначе…
— А вы кем приходитесь Светлане Геннадьевне? — вкрадчиво уточнил жилистый.
— Я ее хозяин, — не стал скрывать анубис.
Сборщики податей синхронно усмехнулись.
— Мы будем приходить столько, сколько потребуется, — ехидно произнес толстый. — Пока не получим…
— Сейчас получите.
Ярость, копившаяся от холода, голода, унижения рванула наружу. Анубис вгляделся в людей. Не в глаза — сквозь них, как смотрел в темные коридоры Дуата, на души, дрожащие перед Весами, выпуская наружу ту ярость, тот холодный, древний ужас, что живет в подземном мире, ту силу, что заставляет трепетать сердца перед концом. Он не рычал. Не кричал. Просто смотрел. И позволил им увидеть.
От взгляда анубиса толстый вдруг побледнел. Жирное лицо покрылось испариной. Жилистый замолк на полуслове. Его рука, держащая бумаги, замерла. Анубис видел, как зрачки у обоих расширились до черных дыр, видел, как задрожали губы. Запах их страха — внезапный, резкий, как аммиак, — ударил в нос.