Ей даже показалось на секунду, что школьницей она видела его в кафе «Ивушка» на джазовом субботнике, в те еще времена, пока туда не стали ходить чеченцы и глухонемые. Он рассказал, что работает здесь в офисе очень большой нефтяной компании (опять углеводороды).
Мопс уютно храпел у нее на коленях, с парнем было легко и весело, и ей казалось, что она давно знает его, и каждая его ироничная и слегка покровительственная фраза открывала новые двери в пространстве между ними.
Она сразу, как дура, рассказала ему свою историю, так доверчиво и глупо она никогда в жизни себя еще не вела, ей было даже страшно видеть себя такой, она даже зажмурилась специально, но он не исчез, наоборот, стал еще ближе и понятнее.
Он набрал номер, пришла какая-то тетка в униформе и забрала собаку, и они пошли, он шел прямо в кошачьих тапочках, но ей было все равно.
Они шагали, нет, они плыли по старой Праге, не обращая внимания на здешние красоты; он вел ее уверенно и легко, и она доверилась ему, как опытному лоцману, не спрашивая о цели.
Через какое-то время они чудесным образом оказались на Карловом мосту, и парень исчез, просто взял и исчез, растворившись в дымке поднимающегося от вод Влтавы тумана. Она замерла, его нигде не было, она заметалась было среди многоязычной толпы, но сойти с места у нее не было сил, она оперлась на ограждение и поняла, что если он не появится на счет «десять», она сиганет с моста вниз.
Она стала считать в голос; до пяти досчитала быстро, а потом стала тянуть цифры, проговаривая каждую со всеми буквами, на букве «м» в цифре восемь кто-то тронул ее за плечо.
Она повернулась и увидела только букет невообразимых лиловых орхидей, целый ворох цветов в его руке, крепкой и сильной, и она заплакала от счастья, что он нашелся, ведь всего две цифры отделяли ее от темной бездны.
А потом они шли по затейливым изгибам улочек Старого города, куда-то заходили, где-то что-то ели и пили, и говорили как в горячечном бреду, пересказывали свои жизни, детские страхи и фантазии.
Слов накопилось у каждого так много, что два потока сливались в одну реку, которая несла их мимо домов, церквей, через толпы людей, желающих украсть своими жадными глазами и фотокамерами средневековую вечность.
Уже начинался вечер, и усталые ноги привели их на Вацлавскую площадь, там их приютило кафе времен Австро-Венгерской империи в гостинице «Европа».
Старая буржуазная гостиница позапрошлого века сияла старыми зеркалами и остатками резной мебели, в кафе было мало народу; они сели в самом углу и пили кофе с пирожными, очень похожими на венские, с шоколадом и с ягодами.
Чуть позже появился скрипач, старый и седой осколок той сладкой эпохи, которая еще сохранилась в заведениях Вены и Будапешта.
Он стал играть чешские польки и венгерские чардаши, цыганские напевы вперемежку с западными хитами Мориконе и Бернстайна, он знал дело, этот хитрый старик, — прикрыв глаза, он рвал душу многоголосой толпе со всего света, переходя от стола к столу, он наугад исполнял хиты любого народа и вместе с аплодисментами получал щедрое вознаграждение.
Подойдя к их столу, он сразу заиграл «Осень. Прохладное утро»; как он угадал, что перед ним русские, было его тайной. Слова романса «…Не уходи, тебя умоляю, слова любви стократ я повторю…» — он спел эти слова, наклонившись к ней, — с небольшим акцентом он спел то, что она хотела сказать своему новому знакомцу.
А тот внезапно снова исчез, но не успела она испугаться, как он снова возник рядом с ней и повел ее по широким, с коваными перилами лестницам старой гостиницы; они отражались в циклопических зеркалах, и ковер, стянутый золотыми рейками времен кайзера, скрадывал их шаги.
У огромной двери на седьмом этаже они остановились, он отпер дверь каким-то антикварным ключом. Огромная комната с гигантской, заваленной перинами кроватью была — за давностью постройки — лишена отопления, но легкое прикосновение его руки словно обещало: холодно не будет.
Три счастливых дня
Он собирал сумку сам; делать это он стал недавно, с тех пор, когда жена, разбирая его вещи после приезда, обнаружила помаду, подброшенную его товарищем в командировке в Цюрих.
Шутка оказалась неудачной, жена дулась недолго; а он стал свои вещи собирать сам, опасаясь, что в следующий раз там окажется что-нибудь огнестрельное.
Он летел в Париж на конференцию портфельных инвесторов, почему-то вспоминая свой школьный портфель, оставшийся в далеком уральском городе, где всегда лежал желтый снег и папа, не вылезавший с завода, говорил ему: учись, а то будешь, как я, у печки стоять.