Бабки, натренированные голодом тридцатых годов и военного времени, сделали предусмотрительно запасы, и они перекантовались на крупе, картошке и сале, а потом уже на Рижском рынке стали покупать еду.
Ему неплохо платила новая партия — в России всегда есть еда только для одной партии или для одного сословия, и он оказался в ее рядах, но иногда ему было стыдно жить хорошо на глазах менее ловких соседей и просто людей, потерявших сбережения и веру в завтрашний день.
Пока он писал программу новой партии, он успел переругаться с соратниками, возмущенный, что судьба новой России интересовала их меньше, чем собственная, и он ушел сразу после выборов, где они с триумфом победили коммунистов; ему предлагали должность и неплохие перспективы, но он не остался, три парня под танками в тоннеле на Арбате приходили к нему во снах, и сил выдержать их взгляд у него не было.
Он ушел в школу и стал преподавать детям литературу, делать то, что любил больше всего; тогда он и женился первый раз, на девочке с баррикад, и ушел жить к ней в коммуналку на Стромынку.
Там у него родился первый ребенок, и Миша был даже счастлив какое-то время, но революция, соединившая его с женой, закончилась, денег было мало, он не спал из-за крика ребенка, жена злилась, что он не надежда и не опора, и он стал уходить к себе в Тушино, где у него была комната и он мог часами сидеть в туалете и читать, где он купался в море любви своих женщин — без обязательств и предварительных условий; он начал писать диссертацию, и ему был нужен покой; он его и получил.
Все реже и реже ездил он на Стромынку и в конце концов как-то плавно переехал в Тушино, и они развелись с женой полюбовно; он платил алименты, ездил с мамой на дни рождения сына, но долго сидеть не мог — ерзал и желал вернуться к своим тихим занятиям и книгам.
Он любил маленького сына, но время быть отцом для него еще не наступило.
Он много работал, что-то писал в журналы и стал мелькать в телевизоре — даже вел одну программу про времечко, его стали узнавать в метро и на улице, но путали с одним евреем, который предсказывал будущее и погоду на век вперед.
Это ему не нравилось, он старательно выжигал из себя папенькины молекулы и часто в спорах и ток-шоу позволял себе говорить об инородцах, которые живут в стране как оккупанты, без веры в царя и отечество; для твердости своей русской половины он крестился у интеллигентного батюшки, ученика Меня, и тогда же в храме Всех Святых на Соколе он встретил вторую жену и полюбил ее, божьей милостью.
Она была кроткой отроковицей, она укрепила его и дала ему свое ангельское сердце и девочку, чистого ангела, а потом начались несчастья.
Сначала рухнула одна бабка, следом за ней другая; они были скрепами их семьи, они рухнули, как колонны в аквапарке, и похоронили вместе с собой храм его семьи.
Они с мамой стали жить вместе, с новой женой и дочкой, и осиротевшая квартира наполнилась топотом детских ножек и криком, который звучал как музыка. Мама полюбила внучку со звериной силой, ее нельзя было оторвать от девочки; она даже обижала жену, которая желала тоже любить своего ребенка, но бабушка решила, что родители могут только испортить внучку, и в выходные, когда они болтались дома, зорким соколом смотрела, чтобы они ее не повредили и не отравили; в будние же дни она царила безраздельно, вцепившись в девочку, как в спасательный круг своей уходящей жизни.
Когда девочка подбегала к бабушке на нетвердых ножках, бабушка топила свое лицо в ее кудряшках, пахнущих детством, и теряла сознание, не могла с ней расцепиться.
А весной она увезла внучку на дачу, где никто не мешал пить бальзам ее щечек, волос, ручек и ножек.
Когда Миша встречал признаки еврейской темы в любом разговоре, он становился неистовым; он болезненно и странно много читал по этой теме, пытаясь понять природу своей ненависти.
Аргументов было полно, и в жизни и в книгах, толпы евреев жили в истории разных народов; их гнали, мучили, но они восставали и на пустом месте становились богатыми, влиятельными и сильными.
Они всем мешали; их было мало, но они всегда занимали много места в чужих головах; их слова, музыка и книги смущали целые страны и народы, и всегда, в конце концов им всегда приходилось уходить и все строить заново.
Его учителя в школе были замечательными людьми, они не торговали, не давали деньги в рост, не крутили и не мутили — они просто учили детей и жили бедно, как все; он искал в них что-нибудь тайное, липкое, нехорошее — и не находил; он даже любил своих учителей, хоть и стыдился этого.