Селиме-бике ушла, оставив меня в полном раздрае. Я думала, Руа-хан сердится из-за моего вчерашнего проступка. Не знаю как, но я приняла его власть, я хотела заслужить его прощение, я хотела быть сегодня ласковой и трепетной как юная восемнадцатилетняя Янсылу и в то же время сладко-бесстыжей Яной Эльдаровной – женщиной за 40, знающей, что хочет она сама и чего жаждет мужчина.
Но слова пожилой женщины глубоко ранили меня. Я не хотела быть просто матерью детей Руа-хана, вернее, хотела, а может, смирилась, но не в таких же условиях, когда в тебе просто видят просто сосуд, который надо наполнить жидкостью!
Обида, жгучая, колючая поселилась прямо в сердце.
«А еще он убийца моих друзей, мудрой Назбике. Даже малышка Малика, не позаботься о ней бабушка, уже была бы мертва или продана какому-нибудь батыру в услужение». Я подначивала себя, раскачивала свою злость. Я одевала рубаху и заплетала волосы назло Хану и вновь раздевалась. В итоге, когда Хан распахнул двери юрты и шагнул внутрь он увидел не покорную трепетную лань, ждущую его прикосновений, а юную женщину, напоминающую злобную пантеру. Длинные волосы ниспадали каскадом по спине, а наспех натянутая рубаха еле-еле прикрывал попу.
Я старалась держать себя в руках, не показывать, как мне страшно, хотя в первую же секунду, как Хан вошел, пожалела о своем вздорном характере, тем более первое, что услышала, было:
– Я же велел ждать меня, быть готовой. У тебя проблемы со слухом или с послушанием? И то, и другое лечится, Янсылу.
***
Дорогие читательницы! Не уходите надолго, уже завтра мы узнаем, чем обернется для Янсылу ее же выходка.
Глава 14. Боль.
Я видела Руа-хана и рассерженным, видела и равнодушно-скучающим, даже видела улыбающимся и радушным. Ни в одной из этих ипостасей он не терял присущей ему властности, которая и сейчас будто бы излучалась, сочилась из него, заполняя юрту. Только в данный момент она была не оберегающей, а жесткой и подавляющей, холодной и замораживающей. Ни о чем в жизни я так сильно не жалела как о том, что решила, что могу играть с эмоциями Хана и показывать свой характер.
Не то время.
Не то место.
Не тот человек.
И теперь я даже ответить ничего не могу. Вообще ничего не могу, кроме как опустить глаза в пол.
Руа-хану и это не нравится.
Жесткие пальца приподнимают мой подбородок вверх, заставляя встретиться с его взглядом. Я не помню, испытывала ли когда-либо подобные эмоции.
Вспомнила!
Испытывала. И очень ярко. Когда в дождь мчалась по мокрой скользкой дороге и в какое-то мгновение начала понимать, что прямо на меня едет фура. Когда в ужасе крутила руль вправо и одновременно понимала: это конец. Мне уже ничто не поможет.
Сейчас было примерно также. Он воин. Он варвар. Он – доминант, привыкший к подчинению, абсолютному подчинению. Все другое – каралось.
Кажется, Хан доволен отблесками страха, что пылали в моей душе, выплескиваясь через взгляд.
– Отныне это будет висеть над входом нашей юрты, как и во всех юртах, где живут своевольные и капризные жены, – грозно-спокойным голосом уведомляет Руа-хан, вытаскивая плеть из кармана.
И именно в эту секунда я понимаю: фура едет, ее не остановить, все предрешено, ничего не исправить. Плеть опускается на ягодицы, разливая через мгновение тяжелую пылающую полосу боли. Порыв убежать, спрятаться от всепоглощающей боли останавливается невозможностью это сделать: мои руки и ноги связаны. Плеть опускается на ягодицы, затем поднимается выше – на спину. Я не лежу – я живу этой болью. Боль вырывается наружу через дикий крик, который раздирает мое горло. Боль вырывается через каждый вздох – он тоже болезненный, он тоже пылает. Я не знаю, есть ли в моем теле место, которое не пульсирует болезненными вспышками. Очень скоро сил не хватает даже на крики. Очень скоро его начинает еле-еле хватать на судорожные вздохи.
Я не знаю, в какой момент все это прекращается. Помню, как жадно пила воду из пиалы, которую преподнес Руа-хан к моим губам.