Не знаю в какой момент я решаюсь встать, только сил, чтобы стоять прямо не было. Руа-хан поддерживает мою локоть, чтобы я не упала. Так же, как до экзекуции заставляет смотреть в глаза. Бесконечный поток слез не прекращается. Лицо Хана размыто, даже если б хотела, не смогла б ничего увидеть в его глазах. И не хотела.
Бесконечная усталость накатила на все тело, ноги подкосились, однако Хан все удерживал меня за локоть. Ничего не сказал, только поднял на руки и положил на наше с ним ложе. Укрыл мягкой простынью. Но мне было без разницы: укрыл он меня или я лежу обнаженная – мне все равно. Здесь он стоит или ушел – мне все равно. Единственная моя забота сейчас – дышать так, чтобы боль во всем теле не отзывалась. Я уговаривала себя потерпеть, потому что далее будет легче, боль пройдет, должна пройти.
Только она и не думала проходить. Она все еще продолжала владеть мною, пульсировать во мне, на давая забыться ни мыслями, ни сном.
На грани сознания и какой-то болезненной дремы я чувствовала, как шевельнулся воздух в юрте – Руа-хан вышел. Отчего-то стало будто больнее. Утихшие будто слезы снова полились ручьем. Я сегодня выплакала их столько – на десять лет вперед. Я сегодня научилась ненавидеть – себя за слабость, Хана – за жестокость. Я проклинала Акбуре, который якобы покровительствует Руа-хану и его народу, ведь именно он заставил Хана поверить, что я – та, кто ему нужна. Я проклинала себя, потому что меня больше всего на свете ранило, что Хан приходил, приходит и будет приходить по ночам не только ко мне, но и к какой-то там Лейле – ранило так, что дорвалась до наказания плетью.
Снова воздух в юрте изменил движение, обдав еле заметной прохладой пылающую кожу. Это был Руа-хан, который приподнял мою простыньку и дотронулся до ран на моей спине и ягодицах. Я непроизвольно дернулась, боясь, что мне сделают сейчас еще больнее, чем было. Но вместо боли ощутила, как прохладная мазь на кончиках пальцах Хана скользнула легкими массирующими движениями по моему телу, успокаивая пульсацию до той степени, что я могла спокойно дышать. Ровно в тот момент, когда дыхание выровнялось окончательно, я погрузилась в сон.
Глава 15. Исцеление
Я просыпаюсь медленно, точнее, что-то неприятное, болезненное врывается в мое дремотное состояние и вырывает из приятного сонного томления, только спустя мгновение понимаю, что это я пыталась перевернуться по привычке на спину, а оно отзывалось сопротивлением. Оставила попытки лечь на спину в покое и осторожно встала. Глаз случайно зацепился на новом артефакте в нашей юрте: как и обещал, Руа-хан повесил плеть на стене юрты.
На воспоминания о вчерашнем наказании тело отвечает легкой болезненной судорогой, но сегодня больнее не физически – сегодня болит душа.
Я не хотела замечать эту боль – тупую, ноющую. Что я могла сделать? Ничего, но и находиться в этой юрте, где за каждым моим движением глазами Хана следит плеть тоже было невыносимо. Преодолевая боль в теле, кажется, даже в мускулах, решаю расчесать волосы, одеть просторные одежды и уйти из этой жестокой юрты хотя бы на ненадолго. Раз на курган к Назбике нельзя, то пойду к Звездочке, дам ей лепешку. Хочу чувствовать как ее теплая морда уткнется в мою ладонь, как умные глаза постараются унять боль. Она – единственное живое существо из моей прошлой жизни – из жизни без Руа-хана.
Я уже хочу выйти из юрты, как дверь распахивается и пространство наполняется тяжелой аурой Хана.
– Почему ты не в постели? – голос Хана тяжелый, но, как мне кажется, не обещает сегодня никакой кары.
– Я хотела побыть со Звездочкой. Нельзя?
– Можно. Завтра, – Хан говорит короткими фразами, как человек, знающий, что его слова стоят дорого.
– Я ненадолго, покормлю лепешкой и все.
Я не знаю, рассердит его мое упрямство или заставит более подробно объяснить свое нежелание выпускать меня из юрты. Я опять играю с огнем.
– Мне долго надо будет еще учить тебя послушанию? Это так сложно – послушать и сделать, как я говорю? – в голосе Руа-хана слышится усталость и какое-то разочарование.
Отчего-то становится больно. Я не хочу его разочаровывать, но и быть игрушкой-инкубатором тоже не хочу. Тело, хранящее следы плети, умоляет убрать лепешку на место и снять уличное платье. Сердце бьется, прося оставаться на месте и не уступать этому варвару хотя бы в таком безвинном действии.