– Но я ведь не делаю ничего плохого, Руа-хан?
– Ты не подчиняешься Хану. Что в этом хорошего?
Кажется, мы стоим целую вечность. В юрте становится жарко, не хватает воздуха. Давит все. Огромное мускулистое тело Хана, что закрывает собой выход. Еще больше давит его тяжелый взгляд. Да и эта проклятая плеть, которая нет-нет да и бросается в глаза, тоже давит, вызывая легкую дрожь в теле. Но я не двигаюсь с места, не хочу уступать. Я должна иметь хотя бы маленькую свободу. Каждый человек должен иметь право на определенную долю свободу, пусть даже это будет выбор покормить Звездочку сегодня или завтра.
Время тянется. Тянется противно, будто жеваная-пережеваная жвачка.
– Не надо, – пищу я, – когда Хан приподнимает мой подбородок. Я помню, чем это кончилось в прошлый раз – вчера. И снова готовлюсь бичевать в первую очередь сама себя – за глупость, упрямство. Вчера – это было вчера, сегодня я это не выдержу. Совершенно точно не выдержу, все во мне кричит, что бежать, надо бежать. Куда угодно, только подальше от этого тяжелого взгляда. Ноги не слушаются. Тело на этот раз умнее мозга. Не убежишь. Только сделаешь хуже.
– Хорошо. Мы вместе покормим Звездочку. Только не сейчас, а вечером. Тебе сейчас лучше не делать резких движений, а еще лучше – просто лежать. Я намажу тебе спину и ягодицы целебной мазью и уйду. Пришлю к тебе Салиму, она искуссная ткачиха, поможешь с покрывалами для юрты, если уж просто лежать для тебя такое тяжелое занятие.
Хочу сказать, что не умею ткать, но вспоминаю, что вышивать-то меня мама учила, могу украшать покрывала Салимы цветами и узорами, так что действительно будет чем заняться, а заодно отвлечься от тяжелых мыслей. Да и лишний раз возражать Руа-хану желания не возникает. Послушно задираю платье и позволяю пальцам Хана наносить мазь. Сегодня он не так осторожен как вчера. Более сильно, более грубо, более обильно распределяет лекарство по спине и ягодицам.
– К вечеру станет еще легче, – уверенно заявляет Хан, не распрамляя подол моей одежды, а накрывая спину свежей тряпкой. Хан моет руки и снова присаживается рядом со мной:
– Сходим к Звездочке вместе, а потом мы с батырами уедем на охоту и вернемся, когда на небе взойдет новая луна. Я хочу, чтобы ты вела себя достойно все это время, Янсылу.
Хан проводит ладонью по волосам, и я слышу его негромкий голос:
– Моя храбрая Янсылу.
Мне кажется, если обернусь, то увижу улыбку на его губах, и эти слова, эта незначительная ласка действуют куда эффективнее, чем мазь, которую он нанес на мое тело.
Хан уходит, но голос в юрте будто продолжает звучать:
– Моя храбрая Янсылу.
И тело не ноет. И плеть, до сих пор висящая на стене, уже не кажется такой страшной.
Я же храбрая Янсылу. Какое я имею право не доверять словам самого Хана?
Глава 16. Мое щедрое солнце для Хана
Я слежу за руками Салимы, руки женщины за сорок – это если не преклонный, то достаточно почтенный возраст для женщин в степи. Невольно любуюсь чертами ее лица – не потому, что красивая, а скорее теплая, мудрая. Иная бы не выжила, не дожила бы до сорока лет в степи. Но если б ее перенести в наш цивилизованный мир и сделать небольшие косметические манипуляции, какой бы красавицей Салима расцвела!
Нитка скользит между тканью, оставляя за собой следы ярких стежков-зигзагов, которыми она наполняла края покрывала.
– Это для юрты Хана? – спрашиваю ее.
Салима согласно кивает головой. Я знаю, что “наша” юрта – это просто наша, здесь я живу, сюда приходит по ночам Руа-хан, но, конечно, это не основное его жилище: туда, в "юрту Хана" мне вход воспрещен.
– Айй! – вырывается у меня невольно, так как иглой кольнула подушечку большого пальца: отвлеклась на мысли о том, приглашает ли Хан Лейлу в свою юрту или тоже ходит к ней.
– Не о том думаешь, – качает головой Салима.
Интересно, откуда у нее такая интуиция? Потому что дитя природы, дитя степи? Жизненный опыт? А может, и нет ничего такого, просто имела ввиду, что нельзя отвлекаться, когда вышиваешь. Сама Салима было очень сосредоточенной, вместо разговоров чаще напевала неизвестные мне мотивы мелодий. Это теперь, когда она овлеклась от вышивания образа мужчины-воина и перешла к простым узорам, позволила себе стать более расслабленной и разговорчивой.