Собственничество как качество степных женщин проявлялось даже в мелочах. Например, несмотря на распоряжение Хана помочь мне отвлечься и провести время с пользой за вышивкой покрывала, Салима сразу отказала мне в чести быть причастной к ее покрывалу, но предложила сделать вышитую нашивку к одежде Хана либо для его личного полотенца.
В воображении возникает картина, полная света и тепла: две пары рук, нежно скрепленные в едином порыве, держат в своих ладонях яркое солнце. Оно словно живое – его золотистый диск излучает тепло, наполняя пространство вокруг волшебным светом. Солнце в их руках сверкает как драгоценный камень, его лучи мягко растекаются по всему пространству. Каждый луч словно живой поток энергии: один касается земли, принося жизнь цветам и травам; другой обнимает деревья, заставляя их листья зазеленеть; третий проникает в дома, наполняя их уютом и теплом. Лучи солнца выполнены в технике гладкой вышивки. Вокруг рук расцветают цветы – символы жизни и плодородия: яркие маки, также как и нежные ромашки тянутся к свету. Вложило ли мое подсознание в этот рисунок некий таинственный смысл – не знаю, но картина виделась мне очень красивой и, взяв кусок угля, я начала выводить рисунок на плотной ткани, которую принесла Салима.
Работа кропотливая, нельзя, я не разрешаю себе сделать ни единой оплошности, ни одного неаккуратного грубого стежка. Так хочу, чтобы Солнце – или это Руа-хан – прилагал свою силу и мощь, чтобы даровать жизнь, а не испепелять ими как... как вчера, например. Невольно глаз опять находит плеть, спина неприятно ноет, а ягодицы болезненно зудят.
– Очень больно было? – Салима почти нежно дотрагивается до моей руки. Вздрагиваю от ее вопроса. Прекрасно понимаю, о чем она. Но мысль о том, что все вокруг знают о моем наказании как-то не приходила в голову.
Салима видит мою растерянность, ее руки, как когда-то руки Назбике, дарят тепло и силу:
– Ты очень сильно кричала. Очень многие слышали, а тем, кто не слышал в ту же ночь в деталях пересказали те, кто слышал.
– Какой позор! – шепчу я, прикрывая глаза.
– Нет ничего позорного. Сейчас еше поработаем, а потом я тебе специальный чай заварю, боль в горле пройдет, вот увидишь.
Хочу отказаться, сказать, что не болит ничего, но... зачем врать? Горло, может, и не болело, но дискомфорт, словно раскаленный песок попал туда, чувствовался. Про свое мягкое место, которое пострадало больше всего, вообще молчу.
– Не стыдись! – твердо говорит Салима. Руа-хан просто хотел твоего подчинения, а подчиняют в степи через боль. Хотел бы, чтобы тебе было стыдно – выпорол бы днем, на майдане за юртами, при всех – так обычно он и делал. И никто над тобой не смеялся и не злорадствовал. Всем было жаль, что избранная Акбуре вынуждена проходить через наказание.
– Всем? – переспрашиваю я Салиму.
– Кроме Лейлы, – уточняет мудрая женщина. – Бойся не наказаний Хана, а Лейлу.
– Почему ? Разве может она сделать что-то, что неугодно Хану?
– Нет. Но она может сделать так, что ты станешь неугодной Хану.
Глава 17. Опасность
К Звездочке мы в этот день так и не попали. Вовсе не из-за того, что Руа-хан передумал, а потому, что раны, уже заживающие на спине и ягодицах, начали ныть, подчиняя своей боли всю меня. Хмм, как говорили в моем бывышем мире – в мире Яны Эльдаровны, “все болезни от нервов”: именно после упоминания о Лейле и началось это тягостное ощущение. Перетерпев эту боль около двадцати минут, я не выдержала и сказала Салиме, что хочу полежать, на что та с готовностью кивнула.
А вскоре в юрту зашел тот, чья фигура сразу начинала занимать слишком много пространства, не оставляя свободы, не оставляя ничего, кроме как возможности ему подчиниться. Неловко крякнув, на что Руа-хан одарил меня внимательным взглядом, но ничего не сказал, – подошла к нему, чтобы с должным почтением помочь раздеться.