– Неужто больно? До сих пор?
Не хочу быть перед ним слабой. Стыдно перед ним. Стыдно перед собой. Уж чего-чего, а уязвимости степь не прощает.
– Нет, мой хан.
– Янсылу, не лги мне!
Как же сложно! Хочешь казаться сильной, так тебе тут же крылья подрезают.
Хотя, конечно, хан прав. Надо быть сильной, а не казаться. И я поправляю свой ответ:
– Мало. Совсем капельку.
– Ложись на живот.
Пока Руа-хан чуть грубоватыми движениями наносит мазь, решаю спросить у него про текущие дела.
– Я слышала, что во времена всех обрядов Атакам обращается к духам. Что нового они сказали ему, Руа-хан?
Хан останавливается всего на секунду и вновь начинает наносить мазь, хотя уже было достаточно. Движения из плавных превращаются в более грубые, даже причиняют легкую боль. Значит, дела не очень хороши. Значит, духи опять нашептали что-то тревожное. И теперь не я, а Руа-хан не хочет выдать свою уязвимость и тревогу?
– Скажи мне, Руа-хан. Твои слова останутся внутри юрты. Их не услышит ветер, не разнесет по степи. Они проникнут прямо в мою душу и там же останутся. А тебе станет легче, много легче. А когда Хану становится легче, он более способен защитить свой род и свой народ.
С удовольствем отмечаю, что движения Хана вновь становятся мягче, он уже не наносит мазь, нет, а прсто выводит пальцами узоры на моей спине, а потом тихо, но отчетливо сообщает:
– Духи говорят, что на нас ждет опасность. Не от чужеземных врагов, а от тех, с кем давно союз заключен.
Я еще не понимаю, о чем идет речь. Все слишком расплывчато, слишком по-разному трактуемо, как в предсказаниях астрологов или тарологов, но тревога уже клубочком поселяется в сердце.
– Кто ж из своих осмелится пойти против тебя, Руа-хан?
И получаю ответ, словно обухом по голове:
– Возможно, это Эльтай. Говорят, он приютил потомков предателей. А это заразно. Все может быть, Янсылу. На все воля Всевышнего. Но если бою быть, я бы хотел, чтобы до этого в тебе поселилось мое семя, чтобы мой род, наш род не прервался.
– Нет! – почти кричу в ужасе. – Нет, Руа-хан, это не может быть правдой. Это всего лишь предсказание. Они же не всегда сбываются, правда? Неужели Атакам никогда не ошибался?
Руа-хан прикладывает пальцы к губам, намекая мне вести себя потише. А затем качает головой: “Нет, Атакам никогда до этого не ошибался”.
В голове начинается интенсивная генерация мыслей, идей, я не хочу терять ни Эльтая, ни Малику, ни Руа-хана. Должен быть выход! Должен быть! Предлагаю один из них:
– Но ведь каждый конфликт можно превратить в союз, верно? У тебя же есть дипломаты, гонцы, переговорщики, – перечисляю все синонимы, которые я знаю, пытаюсь внятно донести мысль до Хана.
– Есть, – согласно кивает Хан. – Но если речь идет о мести, Янсылу, никакие переговоры не помогут. Быть битве.
Руа-хан, наконец, оставяет мою спину в покое и тихо шепчет:
– Спи, Янсылу. На рассвете я приду к тебе, будь готова. А потом пойдем к Звездочке.
Глава 18. Музыка души, песня тревоги, ночь страсти
Ветер в степи уныло ревел в ночь, заставляя качаться низкие травы, пугая одинокую лиственницу за юртами. Рев казался бесконечно протянутым в пространстве и времени и менял интонацию. То стучался в юрту будто бы плачем младенца, прикасаясь острием звуков к нервам, то уносился прочь, в даль завыванием раненого волка.
Степь не была слабой. Я точно знала, что слабость – это последнее, что здесь я могу встретить. Могу встретить любовь и ненависть, опору и коварство, правду и ложь, жизнь и смерть, но слабости – нет. И эти игры в завывания были каким-то знаком. Не умея изъясняться на человеческом, степь пугала будущим, предсказывала рев младенцев и тревогу жен, готовность воинов к победе и смерти за победу, предрекая пустошь и багряные капли крови вокруг юрт.
Даже на рассвете эта игра ветра не закончилась.
Мне не надо было рассказывать про особенности климата и пытаться таким образом развеять мои переживания.