Она вошла, ее алый силуэт вспыхнул кровавым пятном на фоне серых, облупившихся стен. Шелк, облегавший ее тело как вторая кожа, глубокий вырез, подчеркивающий белизну кожи. Платье-победительница, платье-захватчик, в котором она несколько недель назад впервые переступила порог его спальни, его последнего прибежища. Оно кричало о власти, о насмешке.
— Напоминаю, дорогой, — она скользнула к столу, ее каблуки цокали по бетону, будто отбивая такт его поражения. На стол лег золоченый конверт, кричащий о роскоши, которую он потерял. — Сегодня мой день рождения. И ты обязан осчастливить меня своим присутствием. Барвиха Hills. Ровно двадцать. Не опоздай. Я терпеть не могу ждать.
Самвел даже не повернул головы. Его взгляд уперся в мутное, заляпанное мухами окно, за которым клубился московский смог, смешанный с дождем.
— Занят, — бросил он сквозь зубы, чувствуя, как гневный ком подкатывает к горлу.
Холодные пальцы с безупречным маникюром вдруг впились в его волосы у виска, резко повернув его голову к себе. Ее лицо было близко, слишком близко. Глаза – холодные изумруды без дна. Губы, накрашенные в тон платья, почти коснулись его уха. Дыхание пахло дорогим кофе и мятой.
— О, милый, — ее шепот был сладок, как сироп, и ядовит, как цианид. — Если твоя занятость помешает тебе прийти, — она сделала паузу, давая словам впитаться. — то твой последний, такой миленький счет в Цюрихе испарится. Без следа. Как и ты. Понял?
Она отпустила его, выпрямилась с грацией хищницы. Еще один цокот каблуков – и дверь захлопнулась с грохотом, от которого задрожали стекла в уцелевших рамах.
Тишина вернулась, но теперь она была звонкой, наполненной яростью. Самвел вскочил, смахнул со стола все – бумаги, ручки, папки. Его рука схватила грязную кружку с остатками холодного кофе. С диким криком, в котором смешались бессилие и ненависть, он швырнул ее в стену, туда, где секунду назад было ее лицо. Стекло разлетелось с резким треском, коричневая жидкость брызнула по бетону, оставляя длинные, темные, похожие на кровавые, подтеки.
***
Лимузин черной тенью скользнул по мокрому асфальту подъезда клуба «Барвиха Hills». Огни фасада, отражаясь в лужах, слепили. Швейцар в безупречной ливрее распахнул дверь. Его лицо, вылепленное из вежливости и презрения, было непроницаемой маской. Самвел вышел, ощущая, как этот взгляд прожигает его дешевый, хоть и чистый, костюм – последний приличный. Он чувствовал себя нищим, приглашенным на бал к королю.
Зал встретил его оглушительной какофонией. Смех, звон бокалов, навязчивый бит музыки, сливавшийся в один гул. Воздух был густ от дорогих духов, сигарного дыма и запаха денег. Блеск бриллиантов на шеях и запястьях, ослепительные улыбки, шелест шелков – все это резало глаза, как осколки того самого стекла на заводе. Он схватил бокал с шампанским с подноса промелькнувшего официанта, сделал большой глоток. Пузырьки щипали язык, но не могли смыть привкус горечи и унижения, стоявший в горле.
И вдруг – шум, блеск, музыка – все это отступило, сжалось в точку. У входа, затерявшаяся в толпе сияющих гостей, словно случайный лучик в гротеске, стояла Алика. В простом синем платье из хлопка, которое кричало о своей чужеродности в этом аду показной роскоши. Она выглядела потерянной, сжимая маленький клатч, словно щит. Их взгляды встретились через весь зал. И в ее глазах – теплых, знакомых до боли глазах цвета – мелькнуло нечто, от чего его сердце сжалось: разочарование. Глубокое, как пропасть.
Он забыл про бокал, про Лику, про весь этот цирк. Он начал пробиваться сквозь толпу, толкаясь, извиваясь, ловя на себе удивленные и осуждающие взгляды.
— Ты... — он схватил ее за локоть, переводя дух. Голос сорвался. — Зачем? Зачем ты здесь?
Алика вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза, полные боли, впились в него.
— Я искала тебя. После всего. После храма. — ее голос был тихим, но каждое слово падало ему на душу камнем. — Ты заставил меня поверить, поверить, что люди могут меняться. Что даже Лика... — она сжала губы, сдерживая дрожь. — Но ты просто стал ее отражением. Еще одним винтиком в ее машине.
Она резко открыла клатч, достала белый конверт. Протянула ему. Рука ее дрожала.
— Храм. Он теперь твой. Юридически чисто. Все документы подписаны. Бери. Он был твоей идеей, твоими деньгами. Пусть будет твоим памятником, тому, кем ты стал.
— Подожди! — его рука снова схватила ее, крепче, отчаяннее. — Это не так! Я не продался ей, Алика! У меня не было выбора! Она...