Я же рассказала Джеку о себе не так много, потому что большинство аспектов в моей жизни — слишком личные, чтобы говорить о них сейчас. Я упустила кучу моментов, но, кажется, его это устроило, и он перестал душить меня своими вопросами, на которые я охотно отвечала.
— Когда у тебя экзамены? — любопытничаю я, помахав знакомой, с которой иногда вижусь — но очень редко, потому что наши встречи постоянно откладываются.
Кажется, Джек даже не обратил на это внимание.
— Через месяц.
— И тебе не стыдно?! — пораженно восклицаю я, шлепнув того по плечу, отчего Джек театрально отскакивает от боли. — Ты должен готовиться к экзаменам, а не гулять со мной!
Он возвращается в прежнее беззаботное положение, посмотрев на меня и подняв бровь:
— Уже переживаешь за меня?
— Конечно, не хочу познать гнев твоей матери, — серьёзно говорю я, сдерживая смех.
Джек усмехается, взяв меня за руку, когда я спотыкаюсь об поребрик. После не отпускает ее.
— Ну вообще, если без шуток, я почти не общаюсь с ней. Мне кажется, она даже не знает, что я заканчиваю колледж и хочу переехать в следующем году.
— И почему же?
Джек говорит спокойно, но я отчетливо слышу в его голосе грусть. Ему жаль, что все так, но, похоже, тот не в силах это исправить.
— Ну, папа ушел от мамы лет десять назад — я его понимаю. Мать в то время пережила смерть бабушки, ей было тяжело — и папа терпел это три года. Было ужасно, — пожимает он плечами, будто не уверен, должен ли об этом говорить.
Наш смех так резко сменяется на тон скорби…
— Он ушел от мамы, оставив ей много чего. Папа благородный мужчина, который сам бы остался без ночлега, но предоставил мне и моей младшей сестре все… Он до сих пор помогает Элизабет, и я его никогда не винил, но с мамой жить никто не захотел.
— Элизабет? Твоя сестра, верно?
Он поджимает губы и сдержанно кивает. Кажется, это больная тема. Джек запускает пятерню в рыжие кудри, немного тяня их, словно физической болью хочет заглушить моральную, после я чувствую, как его рука невольно сжимает мою.
— Она тоже натерпелась от матери, в итоге ушла к отцу, который живет в Канаде сейчас. Я хотел забрать ее к себе, что-нибудь да придумал бы, но с папой ей будет лучше…
После мы идем в успокаивающей тишине города, обходя все шумные места. Это могло показаться бы неловкой паузой, но каждый из нас знает, что другой хочет просто идти, не разбавляя тишину разговорами и шутками. Иногда полезно — просто идти, будто у тебя есть цель.
На самом деле даже не думала, что у такого веселого с виду Джека столько боли внутри, которую он умело прячет, пока не откроется. Я сочувствую ему, вижу, как тот доверился мне и это очень ценно. Это сближает. В такие моменты понимаешь, насколько обманчива внешность и насколько можно быть болваном, который воспринимает все как есть. А в жизни нет ничего просто — все в жизни «не так, как есть». Этот урок я усвоила уже давно.
Когда мы оказываемся у моего дома, я даже не смотрю в окно, чтобы убедиться, не смотрит ли на нас любопытная Эмили. Кажется, мне это уже неважно.
Мы смотрим друг на друга, прощаясь взглядами — его зеленые глаза такие красивые и совершенно не знакомые мне, отчего та самая искра буквально взрывается внутри. Предвкушение — самое яркое чувство, потому что лишь оно может ублажать собой, даже когда его нет и когда оно исчезает после бурного проявления. Оно смакует сердце человека, проникая в каждую клеточку, а после резко уходит, но оставляет после себя осадок, который так же тонко играет на струнах души. Особенно когда предвкушение перед поцелуем — оно самое сладкое и желанное, потому что тогда подключаются самые чувствительные места, которые возбуждают, заставляют желать чего-то большего, чем просто жизнь. Тогда предвкушение становится отчаянным, безумным, теряется контроль даже над самым холодным разумом. Это пугает, но и так же восхищает.
Именно поэтому в тот вечер Джек с таким желанием целует меня — и я откликаюсь на его резкий порыв. Чувствую его тепло, желание сводит меня с ума, словно я не делала этого несколько лет. Зубы сводит от предвкушения, которое происходит прямо сейчас — и будет продолжаться еще долго. Теперь я изучаю его по-другому, по-взрослому и по-настоящему — без этих шуток и подколов, которые лишь скрывают наши настоящие эмоции.
Кажется, это предвкушение я почувствовала еще там, на танцполе, когда эти зеленые глаза так страстно изучали меня — но без похоти, лишь с любопытством. Может, это чувство зародилось, когда я услышала его голос в бутике? Или увидела его рыжие кудряшки? Или оно было всегда, просто проснулось только тогда, когда пришел нужный предвкушению человек?