Я пытаюсь переварить информацию. И вправду — для человеческого мозга это супер-сложно, но я пытаюсь подстраиваться под такт Алекса. Все-таки устройство нашего мира для моего мозга слишком сложное. Все эти реальности, жизни, реинкарнации — кажется, я никогда не смогу понять этого.
— Ты говорил, что половина человечества — это хранители. Как же их вычислить? — спрашиваю я вопрос попроще. Если в моем окружении есть хранители, то… Даже не знаю, какой степенью ужаса это назвать.
— Глаза, — отрезает мужчина. — Всегда смотри в них — зеленые, яркие, искренние и будто вставные! Как у меня, просто запомни.
— То есть все, у кого зеленые глаза — хранители?
— Можно сказать и так. Но не путай с зелено-желтыми или зелеными в крапинку. У хранителей ярко-зеленые и точка.
— Хорошо, а память хранители могут стирать всем?
— Нет. Только своим подопечным. Их власть может действовать только на них.
— А что по поводу миссии? Ты сказал про миссию человека.
Алекс опрокидывается на спинку стула, словно это длинный и тяжелый разговор. Но, кажется, ему нравится все то, что он делает. Запретный плод сладок. Наверное, он наслаждается тем, что совершает абсолютно беззаконные поступки, сидя здесь со мной и рассказывая про хранителей.
— Как бы странно это ни звучало, но у каждой души есть миссия. Она проходит ее каждую жизнь, умирает, проходит снова — и так по кругу. Пока не станет хранителем.
Я чувствую внутри долю разочарования.
— Что? Одинаковую миссию все жизни? И в чем тогда совершенствование, если урок один и тот же?
Алекс поджимает губы. Ах да, человеческий ограниченный разум не способен постичь настоящего устройства мира.
— Но ведь каждая жизнь совершенно другая. Другие люди, время, страна, тело, мышление — это либо упрощает прохождение миссии, либо же усложняет. У каждого миссия уникальна и по-своему прекрасна. И с каждой жизнью душа должна проходить ее быстрей, красочней — это знак того, что она развивается.
— Видимо, я не преуспеваю в этом, раз у меня позади столько жизней, — закатываю я глаза.
Алекс заразительно смеется. Его тембр голоса напоминает мне падающий лист — такой плавный, грациозный, а в конце сокрушительный.
— Думаешь, все так просто? Очень наивно считать, что миссия — это как какой-то там пустяковый уровень в игре.
— Ну, не уровень. А хотя бы часть, — пожимаю плечами я.
Алекса снова смеется, объясняя:
— Нет, Венера, это долгий и тернистый путь, с кочками и лужами грязи, но и падающими на дорогу лучами солнца и милыми щенятами в корзинке, — улыбается тот. — Это игра, но она более реалистичная.
— Ты начитался книг, — отрезаю я. — К тому же я не люблю собак.
— Потому что несколько жизней назад одна собачонка отгрызла тебе палец, но это было лет двести назад в прямом смысле слова, Венера, забудь ты уже! — почти ругает меня Алекс, взмахнув рукой.
Я выпучиваю на него глаза, словно маленький напуганный ребенок, которого впервые ругает мама. Даже не знаю, как реагировать на это.
— Хорошо, — уже спокойней начинаю я. — Какова же моя миссия?
— Еще чего. Ты должна сама пройти этот путь.
— Но для чего-то ты ведь рассказываешь мне все это!
Алекс вздыхает. Да, мой человеческий ограниченный разум и взрослое мышление довольно уперты и противны. Это я знаю!
— Потому что у меня нет выбора, — как-то опустошенно и сокрушительно разочарованно говорит тот. — Я не знаю, что делать с твоим телом, потому что оно больше не поддается моим чарам. Я в тупике.
— Есть предположения, что произошло? Ведь раньше ты мог стирать память, — отмечаю я. Меня напрягает, что с «моим телом что-то не так».
Алекс пожимает плечами, словно сам не уверен. Но, кажется, у него есть предположения.