— Почему именно такой депрессивный? Почему не на какой-нибудь более веселый, а? Тогда бы я ощутила приятные и светлые чувства хранителя.
Алекс цокает, словно то, что я сказала, невозможно.
— Негативные ощущения чувствуются острее, ближе — только они могут заставить плакать так, как ты не заплачешь от счастья. Только такие чувства могут вызывать самые искренние эмоции. Прости, что я заставил тебя плакать, но зато теперь ты понимаешь, как я себя чувствую. Как чувствуют себя хранители — они очень зависимы от своей души, как это и правильно.
Значит, Алекс хочет, чтобы мы были «на одной волне»? Браво, у него получилось, и, кажется, я даже не нуждаюсь в его извинениях, ведь мне нравится то, что мы становимся ближе. А мы однозначно становимся ближе.
В моей голове всплывает вопрос, который я боюсь задать все это время. Боюсь заплакать. Могу не сдержаться и издать отчаянный крик при воспоминании того времени. Но кажется, и Алекс не хочет говорить об этом. Хотя я уже знаю, что тот помнит те времена так же четко, как я. Но мы должны. Ведь это самый тяжелый, но и самый важный период моей биографии. Если бы не разрушенная в хлам Венера — не было бы навсегда влюбленной в мир Венеры Эстер.
— То есть ты… Ты так же ощущал себя, когда я ревела каждый вечер в убитой квартире с моей маленькой комнатой? — спрашиваю я, преодолев боль в сердце и горле, отчего делаю большой глоток напитка, который не допила в кинотеатре.
Вижу, как Алекс становится немного поникшим. Его плечи опускаются, как и взгляд, который минуту назад заинтересованно бегал по мне. Отгадала. Он так же не хочет вспоминать то время. Интересно, тот помнит, как сильно у меня сушилась кожа на щеках от постоянных слез?
— Даже хуже, Венера, — говорит он, заглянув мне в глаза, отчего я почти застываю, по привычке перебирая ногами вслед за хранителем. Он так смотрит на меня — с ушедшей болью, огромной любовью и нежностью, что можно испытывать, наверное, только к самым родным. Кажется, на меня не смотрела так даже мама, которая любит меня всем сердцем. — Тогда я был готов умереть вместе с тобой, потому что даже не мог помочь тебе. Не мог, потому что это был твой путь, который нужно было просто пройти — я знал это, но все равно не мог смотреть на тебя… На твои полные боли слезы — это было испытанием и для меня. Но теперь ты здесь и все хорошо. Это лучший исход, — заключает он, улыбнувшись. Вновь той теплой улыбкой, которая согревает самое холодное сердце.
Я пытаюсь сдержать слезы. Слезы, которые так редко пускаю! Особенно от простых фраз, которые в устах Алекса становятся трогательной речью. Если бы я тогда знала, что за мной наблюдает мой Алекс, плакала бы еще сильней, чтобы он пришел. Сдался и пришел.
— И как ты только держался?.. Я бы на твоем месте забрала бы душу к себе.
— Я бы тоже так сделал, но прожив столько лет, изучая тебя, — я знал, что если помешал бы тогда, то не было бы того, что есть у тебя сейчас. Нужно было просто время, которого у нас предостаточно.
— А казалось-то, что дальше — лишь пустота, — говорю я, натянув искреннюю улыбку и посмотрев наверх — прямо в небо, которому молилась.
— Да, но иногда чем хуже — тем лучше, — говорит тот, резко притянув меня к себе, когда рядом проезжает велосипедист. — Ну, потому что любая неудача ведет к нечто большему — к великому в твоей жизни. После черной полосы всегда белая. Но кто сказал, что без черной была бы белая? — улыбается он. И вправду. Может, если бы не все плохое — не было бы ничего хорошего? Не зря ведь говорят — все к лучшему. — Так что в следующий раз не расстраивайся так, Венера, знай, что все еще будет.
Я улыбаюсь. И вправду — если бы не та чернющая полоса в моей жизни, я бы никогда не была тем человеком, кем являюсь сейчас. Только через ненависть я пришла к любви — к миру, себе и ко всему остальному. Без тех слез вряд ли бы поняла значимость боли, которую необходимо проживать, а не прятать в себе. Да, я не люблю прошлую Венеру, но принимаю ее. В параллельной реальности наверняка сейчас сижу на подоконнике, плачу, вытирая горячие слезы, и смотрю в темноту, совсем не подозревая, что где-то там плачет Алекс — я знаю, и его слезы были за окном. Но это уже неважно, потому что я здесь.
— Хорошо, я усвоила урок, мастер, — пытаюсь я разрядить обстановку. — И кажется, очень хорошо. Теперь понимаю, как тебе тяжело — даже тяжелей, чем мне, когда я пытаюсь устоять перед пирогом Эмили.
Алекс прыскает от смеха — похоже, обстановка разряжена и теперь можно велить слезам больше не пытаться выпасть из моих блестящих глаз.