— Кажется, говорил.
— И что? — Я сразу распознаю в его голосе тревожность. Ага, попался — значит, я права.
— Ну, ты что-то хотел сказать обо мне. Но фраза оборвалась.
Странно, я даже не придала этому значения и забыла об этом. А оказывается, это что-то важное.
Хранитель снова устремляет все свое хранительское внимание на мой взгляд. Почему-то вмиг такие любимые глаза кажутся мне некомфортными, хочется от них скрыться, будто те сейчас испепелят меня.
— И, получается, я ничего не сказал? — с надеждой спрашивает он, запустив кусочек пломбирного шарика в рот.
— Алекс, — начинаю злиться я, — что ты скрываешь? Чего не должен был говорить?
Он поджимает губы, понимая, что перегнул. Его любопытство разожгло во мне еще больше вопросов.
— Забудь, Венера. Я просто решил поинтересоваться, что я мог сказать — мои слова могли тебя задеть, ведь что только не скажешь в бреду, — пытается он оправдаться.
Да, как же. Теперь не только он знает меня лучше всех.
— Алекс… Пожалуйста, скажи мне. Особенно если это касается меня. Ты же понимаешь, что я узнаю.
Секунд двадцать мы идем в тишине, которая давит. Буквально за миг солнце вокруг гаснет, а шелест деревьев замолкает, словно все зависит от Алекса и меня. Мы идем, слыша свои шаги и дыхание, которое замедляется. Мы успокаиваемся. Особенно я, которая уже разогналась.
— Венера, — заглядывает тот в мои глаза, немного замедлив шаг, — правда, ничего важного. Я обещаю, что расскажу тебе все, если буду знать то, что тебе может навредить, хорошо?
Я проглатываю мороженое и прокручиваю его слова, слыша только «расскажу тебе все» — кажется, этого мне достаточно.
— Хорошо, — киваю я и иду вперед, уже видя машину Алекса и доедая последний шарик, который был чертовски вкусным. Готова продать душу за такие десерты. Хотя вряд ли Алекс это одобрит.
Когда мы садимся в машину, он включает радио погромче. Кажется, сейчас тот не хочет разговаривать, ведь выяснил все то, что ему нужно. Надеюсь, просто побыть со мной тоже было в его планах, ведь глаза не врут. А в его глазах лишь искренние чувства, когда тот находит мою улыбку. Как и я, собственно. Так что теперь даже мне нравится этот непонятный рок, играющий из радио. К тому же Алекс даже иногда подпевает, так что пусть слушает. Под Тимберлейка я могу зажигать и в душе.
— Не знала, что у тебя есть вкус в музыке, — улыбаюсь я, наблюдая за пейзажем, который сменяется так медленно, но так красиво, словно тысячи картинок.
— А что ты думала? Что мне плевать на все на свете? — с толикой сарказма спрашивает Алекс, словно я вновь говорю полную чепуху.
На самом деле я думала, что Алекс как хранитель довольно неизбирательный. Ведь он сам объяснял, что его тело — просто оболочка и душа отличается от земной. А вкусы — это явно что-то человеческое. Так я думаю на самом деле, но ответить решаю по-другому:
— Ну, ты не кажешься особо эмоциональным, — пожимаю плечами я, застегнув ремень безопасности и удобно устроившись на кресле. Кажется, здесь даже удобней, чем в машине Роберта. А там я всегда засыпала.
— Роберт? — вдруг произносит Алекс. — Он уже отвял?
Я сразу напрягаюсь, сверля голубыми глазами этого мужчину, который водит так ловко и искусно. На его лице ни капли беспокойства, будто ничего не произошло. Но, черт возьми, кажется, он полез в мою голову без моего разрешения.
— Алекс! — ругаю его я. — А ну вон из моей головы!
Тот ухмыляется. Вот же черт!
— Тебе смешно? — снова устрашающим тоном пытаюсь я пристыдить хранителя, который так нагло пользуется своим превосходством.
Скрещиваю руки на груди, стараясь выглядеть как маленький обиженный ребенок. Может, так я выиграю вымышленный поединок?
— Не щетинься. Я не лез в твою голову. Просто почувствовал в твоем теле эмоции, которые ты чувствуешь при упоминании Роберта.
Я удивляюсь. Вот как. И что же я чувствую?
Алекс круто поворачивает за угол, проскочив за секунду мимо зеленого сигнала светофора, который вот-вот сменится на красный. Я, конечно, не мастер в этом деле, но управлять машиной он явно умеет. Хоть и опасно, но круто. По крайней мере, тот вряд ли станет подвергать меня опасности. Так что я спокойно дышу и позволяю себе не напрягаться. Это же Алекс.
— И что же ты чувствуешь? — спрашиваю я, игриво наматывая на палец золотистый локон. Кажется, во мне проснулось весеннее обострение. — Это… Отвращение? Равнодушие? Или, может, желание? Страсть? А? Ну скажи… — смеюсь я, заигрывая с Алексом, который старается не смотреть на меня. Но я вижу его часто поднимающуюся грудь даже под этим пиджаком. Его сокрушительно привлекательная рука с силой сжимает руль, будто тот отдаляется от него.