Любовь — не только музыка
Ангельское пение озарило церковь.
Вдоль скамей с молчаливыми прихожанами, мимо цветных витражей лилась музыка. Две мелодии, хрустальная высокая и бархатная низкая, переплетались, поддерживая и дополняя друг друга, и составляли сложный диалог. Тонкие голоса ангелов оплакивали долю, отведенную людям, и суровые, но справедливые глашатаи утверждали божественную волю над смертными вопреки сочувствию и состраданию первых.
Хильда слушала их, сидя на краешке скамьи, в центре зала. В этой точке, ей казалось, их голоса раскрываются во всей своей красоте, как пышные цветы в начале лета. Она сидела с закрытыми глазами, но хмурилась. Для полноты не хватало чего-то еще, третьего — божественного голоса? Нет, эту историю дополнило бы благодарное слово смертных, что принимают свою участь со смирением. Тогда плачь ангелов достиг бы пика, а суровое наставление божественных судей бы затихло. Здесь нужен был третий голос, он был необходим…
Хильда начала тихонечко напевать за него, вплетаясь в общий хор, заполняя паузы и выводя то, что ей казалось правильным и гармоничным. Композиция усложнилась и стала ещё полнее, ещё красивее.
По спине Хильды пробежали мурашки, а на глаза навернулись слезы восторга. У нее получилось так, как нужно, хоть никто в целом мире больше этого и не знал.
Голова закружилась, заставив ее покачнуться, и стало так легко и светло — будто сам Бог услышал эту музыку и коснулся ее лба. Она подняла голову, так и не открыв глаз. Слезы переполняющего счастья скатились по щекам.
Это было великолепно.
— Хиль!
Девочка подняла голову на оклик, не прерывая игру, но звучание лютни все убавлялось под суровым взглядом отца и, наконец, затихло.
Она осмотрелась, будто пришла в себя после долгого сна, позабыв, где и кто она. В таверне давно зажгли свечи. Скупого света едва хватало, чтобы видеть еду в деревянных мисках. Был поздний и прохладный летний вечер, но зал казался непривычно пустым. Отец стоял над ней, закрывая от редкого света.
— Ты должна играть молча.
— Да, папа.
— Зря, — вклинился третий голос из темного угла. — У вашей dochter чудный голосочек. Как так вышло, что она не поет в церковном хоре?
Отец развернулся к говорящему всем корпусом, чуть не замахнувшись — таким он был, скорым на гнев, решительным и жестким.
— Благодарю, мил господин, но своей дочери лишь я велю, когда надо петь, а когда заткнуться. — Он посмотрел в ее сторону. — Играй.
Хильда поспешно перебрала несколько аккордов, наскоро выбирая композицию, и вскоре плавно перешла в начало баллады о рыцаре Маннелиге. Она шевелила губами, беззвучно проговаривая строки.
Незнакомец покачивал головой в такт. Из-за темноты не было ясно, подпевает ли он ей тихонько, был виден только темный силуэт в окружении слабых свеч. Хильда представляла, что да.
Сегодня она уже спела для Бога. Можно дать голосу отдохнуть.
Лицо возлюбленного
Когда отец ринулся в погреб, оставив гостей у барной стойки ждать напитки, Хильдэ выдохнула ненадолго. В пространстве, где она находилась вне грозного взгляда родителя, было гораздо легче и спокойнее. Она расслабила плечи и позволила себе вплести в очередную мелодию несколько ловких украшений и улыбнулась, слушая, как переливается звук струн. Моргнув, она увидела незнакомца прямо перед собой. Он сдержанно поклонился ей и протянул небольшой, но увесистый мешочек монет.
Она взглянула на него с недоумением, не прекращая играть. Пальцы помнили аккорды и струны — это было привычно, как дыхание.
— Господин, вы заказали не так много…
— Нет, девушка. Это для тебя.
Хильдэ прервалась на мгновение, тут же заставив себя продолжить игру, глядя в пол.
— Я должна буду передать их отцу.
— Ах, — не поднимая взгляда, Хильдэ слышала усмешку. — Не удивлюсь, если он прикует тебя к полу, лишь бы ты не упорхнула на волю и продолжала развлекать его гостей.
Хиль закусила губу. Каждый выход из харчевни хотя бы на час давался ей потом, кровью и слезами, и каждый раз она боялась, что ей запретят выходить за дверь вовсе.
— Сделаем так, — он снова поклонился и снизил голос до едва слышного шепота, что будто порхал над тихой мелодией лютни. Хиль вся обратилась в слух.
Я оставлю это под тем деревом, в горшке, чуть подрыв землю. Поливать его ведь тоже твоя обязанность? И, когда — если — ты захочешь выпорхнуть отсюда — у тебя будет такая возможность. Этого хватит, чтобы добраться до самой столицы. Представь, как было бы здорово спеть самому королю?