Он мог ее обмануть. Мог зря распалять ее надежды. Мог стараться показаться ей милым, подкупить ее доверие, — она знала, что незнакомцам нельзя доверять. Но он так хорошо подобрал слова. Как будто подсмотрел за ее жалкой жизнью и увидел ее сокровенную мечту.
Хильдэ сглотнула, едва сдерживая слезы.
— Почему, господин?
— Однажды я заметил, что вольные птицы поют еще красивее. Больше людей должно услышать тебя. И, если сей скромный дар позволит тебе решиться начать свою жизнь — это будет моя величайшая награда.
Хлопнула дверь погреба. Хиль глянула на нее с испугом, будто воровка, но отец даже не взглянул на нее, поторапливаясь налить гостям прошенной добавки.
Незнакомец вернулся к столику в углу, едва заметно подкладывая кошель в рыхловатую землю горшка с невысоким, но крепким деревцем. Хильдэ прошептала ему «спасибо».
***
Она мечтала петь для короля со дня его коронации.
Сама Хиль была малышкой, когда молодой наследник вступил на престол. Все королевство сияло и пестрело звуками радостной толпы, музыкой и свистом, хлопками и радостными криками. Она мало знала о короле-отце, но в последние годы правления случилось, по разговорам, много бед. Это были не войны, но голод и болезни. Жизнь будто замерла на многие десятилетия, и недовольство народа крепчало, когда король-отец перестал показываться на людях совершенно. Под конец правления он начал опасаться всего на свете, и вскоре был прикован к постели, хотя был еще в расцвете своих лет.
Его сын, ныне Энольф Третий, высокий юноша с таким светлым. Хиль сидела на плечах отца и не сводила глаз с нового правителя. Это было печальное, прекрасное лицо ангела. Она запомнила его на всю жизнь.
Король — наместник Бога на земле. Его правление значило для народа очень многое. Череда несчастий, казалось, миновала для всего королевства — шли годы, но молва о нем становилась лишь восторженней.
Хиль так часто думала о нем, что, когда пела в церкви, представляла Бога с его лицом и печальными глазами.
Вырастая, ее голос креп, как и пальцы, а песни и баллады копились в памяти. Исполняя их для Бога, где бы ни находилась, Хильдегард больше всего на свете мечтала, чтобы ее король услышал их тоже. И улыбнулся.
***
Все произошло слишком быстро.
Удар. Удар. Хиль упала на пол, в голове зашумело от ушиба. Кто-то из гостей сказал отцу, что странник предлагал ей мешок денег — вероятно, он намеренно приукрасил ситуацию, предвкушая отменное представление, что последует вскоре. Ведь история, по сути, была правдивой — Хиль его не взяла.
Отец бил ее по спине, ногам, куда мог попасть, пока она, сцепив зубы, свернулась в плотный калачик, загораживая лицо и грудь руками. Ни ей, ни матери он не ломал и не выкручивал руки — иначе они не смогли бы продолжать работать. Дочери он еще не целился в лицо. У нее были догадки, почему, но ей было слишком страшно об этом думать.
Удар. Еще удар. Между побоями могли проходить месяцы, но чаще они случались по-недельно. Никому не приходило в голову вступиться за нее, чтобы это прекратилось. Все было точно так же и раньше — когда он избивал маму. Теперь она ушла к Богу, но даже будь она жива — она не посмела бы вступиться за дочь. Слишком сильно она его боялась.
Очередным ударом ее прибило к стене — с ближайшей полки упало несколько кружек. Шум из погреба точно доносился до зала, но никому не приходило в голову спуститься и проверить — не говоря о том, чтобы начать препираться.
В этот раз он запретил ей покидать дом совершенно — он проклял ее походы в церковь, где застревают лишь бедные лентяи, и назвал ее идиоткой, не взявшей то, что протянули ей на блюдечке. Потом раскаялся, упав на колени — «мне нужны деньги, чтобы закупать еду и вино, чтобы прокормить тебя». Не прекращая сжиматься в клубок даже в момент затишья, она мысленно продолжила — «чтобы отдать все долги, чтобы снова подкупить стражу».
Он рыдал в темноте, пытаясь вызвать в ней жалость, но она всегда слышала фальш в его голосе. Он скорее плакал по упущенным монетам, нежели о том, что сделал ей больно.