Потом он слонялся по улицам поселка. Ходил, курил, смотрел на редкие фонари. Иногда вдруг взвивалась веселая песня, ее подхватывали два-три нетвердых голоса. Песня обрывалась, и Колотов останавливался, прислушиваясь, не зазвучит ли она снова. Он думал о бывшем сержанте Пилипчуке, поселившемся здесь, о Варганове, с которым можно говорить обо всем, о десятикласснице Галине Сизовой, с которой сегодня познакомился. Непостижимым образом все эти мысли приводили его снова к Люське, и была в голове путаница, однако Колотов, несмотря на это, чувствовал себя хорошо, и ему было весело бродить в одиночестве по поселку.
ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ
Летело время, отсчитывало распределенные по часам дни. Погода стала портиться, и вслед за дождями часто выпадал снег, прикрывая ненадолго грязные выбоины дорог, серые крыши домов и пашню за Лужанами. Во взводе солдаты уже привыкли к Колотову, и казалось, не было перед ним другого командира взвода, прапорщика Иванько, который изредка присылал письма Саруханову и интересовался делами. Сам Колотов тоже привык, многое для него прояснилось, и те солдаты, которые при Иванько ходили в передовых, и сейчас были примером, не роняли марку, а те, кто раньше тянул взвод назад, за ними и теперь приходилось смотреть в оба глаза; хотя случаи неожиданных взлетов, вроде Илюшечкиного, горячо обсуждались солдатами, но к этим взлетам пока еще относились с недоверием: «Не факир ли на час?» Возможно, это недоверие и возмутило Илюшечкина до такой степени, что однажды во время перекура он объявил Блинову, имевшему славу первого снайпера во взводе, что на стрельбище он не уступит ему в меткости.
Солдатская жизнь хоть и выглядела внешне однообразной, однако проявлялась в своем внутреннем течении и некоторыми неожиданностями. Рядовой Беляков, которому весной предстояла демобилизация, ровный, на занятиях ничем особо не выделявшийся, если не считать умения быстро крикнуть «Смирно!» при появлении командира, вдруг начал активничать на собраниях, а на днях подошел к Колотову и стал говорить, что хотел бы после армии, на гражданке, работать в торговле, но чтобы не простым продавцом, а повыше, что для этого ему надо иметь характеристику или рекомендацию, потому что в торговле людей проверяют. Он спрашивал Колотова, куда обратиться ему, чтобы получить такую рекомендацию, но Колотов не знал, лишь смотрел удивленно в улыбчивое лицо Белякова, на его тугую шею и широкую грудь, на которой поблескивал начищенный значок ГТО. Было решено, что он поговорит по этому поводу с замполитом.
Следующий, кто также удивил Колотова, — это Гаврилов. Ну, футболист, болтун — про это давно знали. Находило, правда, иногда на Гаврилова: вырывался, показывал класс и даже не клянчил увольнительную за свершенное. Солдаты говорили: «Заводной мужик. Если захочет — черта сломает!» Действительно, если Гаврилов чувствовал, что весь взвод на него смотрит, — тут держись, тут такой темп взвинчивался, что куда там нормативы, и уж, конечно, не всякий мог поспеть за ним.
На перекурах Гаврилов разглагольствовал, что он, как только выйдет приказ наркома, ни часу не задержится — шапку в охапку и на поезд до дому, где его ждет не дождется тренер и футбольный мяч.
И вдруг Колотов получает письмо от матери Гаврилова, где она просит воздействовать на сына, так как он, «не знаю, от какой дурости или от большого очень ума, не хочет возвращаться в родной город, потому что здесь его заставят играть в футбол и наступит прежняя жисть, которой он не желает, и я тоже не желаю. Но как же это — не возвращаться домой, где его ждут родители? На завод можно устроиться на любой, а не туда, где его формально считали слесарем пятого разряда и где он только бегал по полю с мячом. Единственный сын — и теперь такая вещь получается, что мне с отцом надо думать о переезде. Пусть уж тогда мяч свой гоняет, может, само собой прекратится эта игра и попадет к настоящему делу…».
Это письмо Колотов перечитывал несколько раз, но не знал, как подступиться к Гаврилову. Наблюдал за ним, расспрашивал, надеясь, что тот сам раскроется, да нет. Гаврилов будто воды в рот набрал — про футбол, про «ЦСКА», где не везет на тренеров, пел, точно соловей. Но про свои затаенные мысли — ни одного слова, никакого намека; Колотов решил, что тут нужна постепенность, и написал матери Гаврилова, что он постарается выведать у ее сына, какие у него планы и что он собирается делать после демобилизации. Что нужна осторожность, так как с маху можно лишь все испортить. В самом же конце приписал, сказав, что в принципе у ее сына правильные мысли насчет жизни и настоящей работы.